Страница 81 из 111
Ждал ли нас стазис или регресс, будущее все равно выглядело мрачным, и чтобы не свихнуться самой, я все больше полагалась на Гарри. Сперва было нетрудно отбросить прикрытие в виде уроков итальянского и оставлять Перси одного. Когда это стало невозможно, меня выручали визиты сестры с ночевкой по выходным. Мы не говорили об этом, но она знала, куда я езжу. Они с Питером были рады посидеть с Перси и дать мне передышку. Рейчел не упускала случая улизнуть от своего мужа Майкла, деспота и зануды. Раньше ему не нравилась ее работа в авиакомпании, а теперь то, что она слишком много возится с сыном. Ценность моих недолгих визитов на Банбери-роуд сильно выросла. Иногда Рейчел приходилось отменять дежурство из-за собственного нездоровья, или у Перси выпадал особенно тяжелый день, и я не могла его покинуть. Гарри всегда относился к этому с пониманием. Теперь мы встречались нерегулярно, и я вела себя почти так же, как те прилипчивые любовники, которые раньше раздражали меня саму. Я всячески старалась угодить Гарри, задаривала его безделушками, дольше хлопотала у плиты в его квартирке. Мне мерещилось, что он со мной чересчур холоден. Его неизменная готовность прощать отмену свиданий меня настораживала. Мой хронический невроз портил нам обоим удовольствие от встреч. Наши веселые ироничные беседы стали хромать. Я подозревала, что он не хочет меня расстраивать. Даже видя все это, я ничего не могла поделать, и это усиливало мое отчаяние. Мне казалось, что если я его потеряю, то тут же сойду с ума.
Обмен сплетнями между колледжами и внутри них — сложный, хорошо отлаженный процесс. Как-то утром по телефону я услышала от коллеги последние новости. Брак Гарри Киченера на грани краха. Он завел себе любовницу, и Джейн его выгоняет — не в первый раз. В другом разговоре подтвердили то, чего я опасалась. Эта любовница — не я. Она молода и работает редактором в «Тернбуллс». Там все знают об их романе уже около года. Два дня спустя у меня зазвонил мобильник. Уверенная, что это Гарри, я запуталась с кнопками и нечаянно дала отбой. Когда телефон зазвонил снова, Гарри сказал, что он на дорожке у моей задней калитки и хочет со мной увидеться. Перси смотрел телевизор. Я побежала по саду как дура, словно торопилась услышать что-то хорошее. Слухи не всегда бывают верны. Гарри подогнал машину к калитке и стоял у открытой дверцы. Из нее лилось бодрое фортепианное блямканье, и это меня покоробило. Он не стал тратить время на приветствия, хотя, как ни странно, встретил меня улыбкой. Он приехал, сказал он, чтобы сообщить мне то, что мы оба и так знаем.
— Сама понимаешь, моя драгоценная. Всему свой черед. У меня проблемы, у тебя — не то слово. Я решил сказать все раньше, чем ты сама мне скажешь.
Предполагалось, что это меня обезоружит.
— Пожалуйста, выключи радио, — сказала я. Сейчас моей единственной заботой было сохранить достоинство.
Он потянулся в салон.
— Кыш, Фэтс Уоллер.
Внезапная тишина не помогла мне. Я сказала:
— В последнее время я сама не своя.
Признаваясь в этом, я рисковала потерять последнее, что еще скрашивало мою обедневшую жизнь. Но лицом я старалась не выдавать эмоций. Возможно, со стороны оно выглядело каменным.
Он стоял позади открытой дверцы, облокотившись на нее и по-прежнему улыбаясь, будто остановился поболтать о каких-нибудь пустяках с соседкой за забором.
— Согласен. Но давай не забывать: мы провели со взаимным удовольствием весьма продолжительное время.
Моя нижняя губа начинала дрожать. Я втянула ее и сумела выговорить:
— Пожалуй. — Гордость прежде всего.
— И это сошло нам с рук.
— Похоже на то.
Он вышел из-за дверцы и шагнул ко мне.
— Тогда, мое золото... «коль нет надежд, прощальный поцелуй»?
Наша старая игра в цитаты. У меня вырвался жалкий сухой смешок, но каким-то чудом я сумела удержаться от слез.
— «Страсть безмолвно лжет» [45], — мой голос не дрогнул.
— Ни разу тебя не поймал, — пробормотал он, прежде чем слегка коснулся моих губ своими.
— Мне пора к Перси.
Он кивнул и повернулся к машине, а я вошла обратно в калитку с твердым намерением не провожать его взглядом.
Эта лаконичная отставка совпала со сдвигом в состоянии Перси. Он все еще пересекал свое плато, так что речь шла не столько об ухудшении, сколько о едва заметном обострении прежних симптомов. Его повторяющиеся вопросы и реплики становились все чаще и невыразительнее, словно утомляли уже и его самого. Когда он ходил следом за мной по дому, то становился вплотную и нависал громадой — живое напоминание о том, как стиснуты мои дни. Приступы гнева или растерянности случались не чаще, но сопровождались бо́льшим шумом. Он хотел держать меня за руку. Сначала это было трогательно, но он цеплялся за меня в неудобные моменты — например, когда я готовила обед или убирала постель. Стоило мне отнять руку, как он принимался хныкать. Все эти мелочи раздражали меня, но я изо всех сил старалась этого не выдавать. Взамен я принималась есть себя поедом. У меня хватало причин для отвращения к себе, и чтобы пустить их в ход, мне не нужен был сумасшедший муж.
Меня бесило то, как я стояла там такая добренькая и воспитанная, тихая и послушная, угодливо посмеиваясь, пока Киченер рисовался вовсю. Так преисполнилась решимости не изображать из себя жертву, что стала ею. Гарри выбросил меня как тряпку, а я даже не пикнула. Он уже давно переключился на свою молоденькую редактрису, но и со мной не рвал, пока его не прижало. Как бессовестно он обманывал меня весь последний год! То, что я сама обманывала Перси, его не оправдывало. Без этого мы с Гарри в принципе не могли бы обойтись. Тогда, у калитки, я подумала, что плохо его развлекала. Сама виновата! Я дала ему себя поцеловать. Подыграла с этой дурацкой цитатой из Дрейтона. Нельзя было терпеть его безобразную пошлую манеру. Ночью я не спала, оттачивая краткие замечания, которыми следовало его срезать. Когда Гарри заявил, что «это сошло нам с рук», могла я хотя бы сказать: «Я слышала, Джейн тебя выставила»?