Страница 8 из 111
Фрэнсис считал эту поэму одним из своих лучших творений. Он хотел поскорее прочесть ее вечером в кругу друзей, и репетировать ему нужды не было. За последние сорок лет он много раз выступал со своими стихами в десятках стран. Читал он, по общему мнению, хорошо. Он не перенял ни фальшивой проникновенности Элиота, ни молитвенных подвываний Йейтса, которые так часто высмеивались, а модную тогда манеру читать виноватым голосом попросту презирал. Ему нравилось декламировать. Он умел быть убедительным, дурашливым и саркастичным попеременно. Когда где-то написали, что у него в арсенале добрая сотня разных интонаций, ему это польстило. Подобно своим современникам Джеймсу Фентону и Элис Освальд, он помнил свои стихи наизусть. Подойти от микрофона к краю сцены, заглянуть в глаза и души своих слушателей, заворожить их своим баритоном, льющимся меж выразительно разведенных в стороны рук, исполнять — вот что он обожал.
Для подарка жене — вообще-то он редко дарил подарки, но этот предназначался отчасти и ему самому, — Бланди выбрал представление другого рода, ренессансную (хотя некоторые относят ее к рококо) форму цикла сонетов, подчиняющегося строгим законам композиции. Носитель был под стать: Великая хартия (ныне в Исторической коллекции на Мендипах) благополучно хранилась на пергаменте уже девять столетий. Мелкий рукописный текст — он сам не мог прочесть его без очков — заканчивался в самом низу страницы, в правом ее углу, и имел «древний, долговечный вид».
Создание венка сонетов — задача чрезвычайно сложная. В том варианте, который предпочел Бланди, их пятнадцать. Первая строка каждого из них повторяет последнюю строку предыдущего. Пятнадцатый же сонет, или собственно «корона», должен состоять из первых строк остальных четырнадцати и при этом быть осмысленным. Фрэнсис выбрал двухчастную форму сонета Петрарки — восьмистишие плюс шестистишие. Схема рифмовки была традиционной: АББААББА ВГДВГД. Все просто. Требовалось сочинить длинную поэму — по традиции обращенную к одной чествуемой персоне, — которая развивалась бы естественным образом, не проседая под бременем правил. Бланди считал, что ему это удалось. Об этом говорит торжествующая запись в дневнике за 2014-15, коробка 111. «Факт есть факт. Мои пятнадцать лучше, чем скромные семь Джона Донна».
«Тем утром, — написал он далее, — я взял мой пергамент со стола и поднес к носу. Никакого намека на запах крови или плоти. Только слабое напоминание о лунке чернильницы на испещренной непристойностями школьной парте с откидной крышкой. Приятная увесистая кожа в руках. Не помню, когда я в последний раз был так искренне, простодушно, безоговорочно доволен собой».
То, что «Корону для Вивиен» обсуждают и спустя сто лет, порадовало бы его, но не удивило. Пожалуй, эту радость притушило бы известие, что его поэма, существовавшая в одном экземпляре, утеряна. Насколько мы знаем, ее единственной читательницей была его жена. Сам он, скорее всего, полагал, что рано или поздно случится утечка и поэма будет опубликована — если не при его жизни, то уж после смерти наверняка.
Когда Фрэнсис Бланди был еще жив, критики порой сравнивали его творчество с творчеством Т. С. Элиота. Это довольно поверхностное сравнение основывалось на общем для двух поэтов мотиве, встречающемся, однако, лишь в немногих стихах Бланди, — оплакивании разрыва между интеллектом и чувством, который якобы возник по вине цивилизации и уже не может быть устранен. Но имелись и другие параллели. У обоих было в жизни по Вивиен (пусть это имя и писалось по-разному[3]), и оба вели на первый взгляд комфортное британское существование, маскирующее душевную сумятицу и пренебрежение чужими судьбами. Все, что ты вершил другим во благо, как выяснится — сделано во вред[4]. Обоим выпал жребий, которого любому поэту хотелось бы избежать. Это хорошо выразил один критик, современник Фрэнсиса: рассуждая о популярности литературных биографий, он посетовал на увлечение жизнью героев в ущерб интересу к их трудам. Любовные связи и безденежье поэтов, их пьяные загулы и профессиональная ревность, поиски признания и творческие кризисы поглощают все внимание широкой публики, а сама поэзия остается в стороне.