Страница 70 из 111
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я опоздала на поезд. Расплачиваясь у машины с таксистом — он был из местных и хотел непременно выписать мне квитанцию, — я видела сквозь забор из штакетника входящих в вагон пассажиров. Потом услышала, как захлопнулись двери. Когда я выбежала на перрон этой провинциальной викторианской станции, мой поезд уже набирал ход. Я остановилась и перевела дух, глядя ему вслед. Я навещала свою старую подругу Марту Маклиш, специалиста по современной французской литературе: она уже несколько месяцев болела редкой формой рака крови. Сейчас, когда я это пишу, на моем столе стоит неуклюжая фотография, снятая одноразовым аппаратом. Марта сидит в кровати, вокруг нее бумаги и книги. На ее лице решительная улыбка. Врач только что сказал ей, что она проживет год, возможно меньше. До этого мы еще надеялись на выздоровление, и жалость к ней, к нам обеим, наверное, обострила мою восприимчивость к тому, что я увидела на станции в оранжевом свете летнего вечера. На перроне было безлюдно, если не считать одинокой фигурки в дальнем его конце, провожающей глазами последний вагон. В принципе, ничего особенного, но это был очень маленький ребенок — с виду лет трех. На фоне длинного перрона и рельсовых путей, сходящихся к черному отверстию туннеля вдалеке, он казался крошечным. Я огляделась — никого. Осторожно, чтобы не испугать мальчика, я пошла к нему. Я знала, что приближаюсь к призраку, с которым живу, и даже подумала, не лучше ли повернуться и сбежать. От каменных плит под моими ногами веяло дневным жаром. Глупо, но я с облегчением отметила, что передо мной не девочка. Он по-прежнему смотрел в сторону ушедшего поезда. За несколько метров я остановилась и сказала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно дружелюбнее:
— Привет. У тебя все в порядке? Что ты тут делаешь один?
Он обернулся. В руке у него безжизненно болталась мягкая игрушка. На нем были джинсы, футболка и кроссовки. Даже без учета обстоятельств я увидела бы в его лице грусть и настороженность. Светлые волосы, бледная кожа, не тронутая нынешней волной зноя. Моих вопросов он не понял. Или не знал на них ответа. Он разглядывал меня с опаской. Видимо, его невинность уже дала первую трещинку, когда ему велели не говорить с чужими. Я предположила, что его отец или мать закатывали в вагон громоздкую коляску, и тут поезд тронулся. Наверное, он или она сейчас в панике звонят в железнодорожную компанию или полицию и рассчитывают вернуться первым же обратным поездом.
Наконец мальчик подтянул своего понурого замусоленного друга поближе к груди. Это была зеленая ящерица с красными шипами по хребту.
— Я жду маму.
По нашей английской привычке я машинально отметила чистое произношение и уже подбирала ему ступеньку на социальной лестнице. Мне стало неловко за себя, и я подошла ближе.
— Она в поезд села?
Он снова будто не понял вопроса. Через несколько секунд он повторил:
— Я ее жду.
Я обернулась на звуки. В дальнем конце перрона стали появляться новые пассажиры. Они смотрели в нашу сторону.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Кристофер.
— Можно я подожду с тобой, Кристофер?
Я уже доставала из сумки телефон. Раскрыла его, набрала три девятки и попросила полицию. Я побоялась, что это слово испугает мальчика, поэтому отвернулась, когда его произносила. Мне ответили, я описала ситуацию и объяснила, где нахожусь. Во время разговора я вдруг увидела, что ко мне уверенным шагом направляется какой-то мужчина. Оборвав фразу на середине, я сказала:
— Постойте. Кажется, его идут забирать.
Какое облегчение! Маленькая драма завершилась.
Подойдя, человек сказал:
— Ах, вы его нашли! Спасибо. — Он был коренаст и широколиц. Лет тридцати пяти, подумала я. И одет вполне прилично: светло-коричневый льняной пиджак, свежая белая рубашка, джинсы хорошего покроя и начищенные туфли.
— Я как раз звонила в полицию.
— Уже ни к чему. — Он подошел к мальчугану поближе и присел перед ним на корточки. — Все в порядке? Готов ехать домой?
Выражение лица мальчика не изменилось.
— Я жду маму.
— Она попросила меня привезти тебя к ней.
Что-то в этой фразе — скорость, выбор слов — было не так, и в душе у меня шевельнулась тревога.
— Она ждет. Поехали.
Мягко, как только могла, я спросила Кристофера:
— Ты знаешь этого дядю?
Но мальчик не ответил. Он не знал, что́ он знает.
— Минутку, — сказала я. — Вы знаете, как его зовут?
Незнакомец встал между мной и ребенком и придвинулся ко мне. Его руки были сложены на груди. Он выглядел агрессивно, и у меня подкосились ноги.
— Разумеется.
— Будьте добры, назовите его имя, чтобы мне было спокойнее.
— Мы благодарны вам за помощь, мисс, но не надо меня оскорблять.
Мой голос сорвался на хрип.
— Если вы его знаете, скажите, как его зовут.
Вместо ответа он отступил назад и взял мальчика на руки. Тот смотрел прямо перед собой. Глядя мимо нас обоих, он избавлялся и от нас, и от ситуации, в которую угодил. Все это настолько превосходило его понимание, что он был недоступен для страха.
Но меня страх переполнял.
— Идем, приятель.
Я попыталась преградить незнакомцу путь, но он двинулся прямо на меня, и мне пришлось отскочить.
— Вы не можете просто забрать его, — сказала я.
— Увидим.
Он быстро зашагал прочь. Я догнала его, перегнала, развернулась и снова попыталась ему помешать.
— Стойте, слышите?
Он обогнул меня, даже не взглянув в мою сторону. Я выхватила из сумки свой картонный фотоаппаратик. Он чуть не выскользнул у меня из руки. Я снова побежала, обогнала этого человека и стала пятиться перед ним задом наперед, крича — не помню, что я кричала, — и стараясь удержать его лицо с лицом мальчика на крошечном измазанном экранчике. Последние кадры я истратила на Марту. Мы были уже среди пассажиров, с десяток из них за нами наблюдали. Я закричала и им тоже, что-то вроде: «Он забирает ребенка, а сам даже не знает, как его зовут! Помогите, остановите его!»
Но никто не шелохнулся. Отец несет своего сынишку, а за ним гонится какая-то истеричка — может, бывшая жена или отвергнутая любовница. Бытовуха, как говорят в полиции. И даже если не так, стоит ли лезть в драку с крепким на вид мужчиной, если не знаешь, на чьей стороне правда?