Страница 57 из 111
В этот период дневники Бланди еще больше обычного сосредоточены на его работе, стихах, которые он тогда писал, и подготовке к семинарам и лекциям в Принстоне. Первым доказательством воссоединения Фрэнсиса и Вивиен служит их совместный отдых в мае 2004-го. Вивиен уже оправилась настолько, что купила себе первый цифровой фотоаппарат. Об их приготовлениях к поездке записей не имеется. На снимках из ее архива мы видим их в южной Европе — а точнее, как давно определили исследователи, на греческом острове под названием Аморгос. Паромная переправа туда занимала восемь часов. Шансы встретить знакомых были сведены к минимуму. На самой лучшей фотографии, снятой крупным планом — возможно, попросили официанта, — они сидят бок о бок, но без физического контакта. Ни пожатия рук, ни дружеского приобнимания за плечи. Вивиен мужественно улыбается. Поэт выглядит напряженным.
Я вспомнил, где нахожусь, встал, потянулся и обвел взглядом свою келью. Жизнь моя съежилась, карьера увяла. Публикация введения к моей «биографии» утраченной поэмы вызвала мало интереса. Мой брак развалился. В лице Роуз я потерял лучшего друга, лучшую соратницу, лучшую возлюбленную, и опустился на скальное ложе равнодушия. Какой-то злой дух явился ночью с ложечкой для мороженого, зачерпнул из моего мозга эмоции самых темных сортов — ярость, унижение, жалость к себе, отчаяние — и унес их с собой. Вернись они все вместе, и я буду раздавлен. В любой день, говорил я себе, ты можешь снова начать чувствовать. Берегись. Но два месяца прошли без изменений. Я вел все те же занятия, включая тринадцатый по счету семинар с первокурсниками по стихотворению Уайета «Бегут меня те, что искали встречи». Я действовал точно во сне, объясняя устройство королевской строфы и зачитывая их попытки расшифровать эти классические стихи: «Раньше девчонки со мной трахались, а теперь они на меня плюют», — и т.д. После двух шумных ссор я был вежлив и холоден с Роуз, когда работа сводила нас вместе. Нам обоим не хотелось разговаривать. Во время первого скандала, весьма бурного, я мог не выдвигать обвинений. Достаточно было произнести его имя. В нашей постели! Она разумно бросилась в контратаку. Я был эмоционально мертв, отстранен, закрыт для нее, глух к ее нуждам. Мое безразличие стало причиной ее предательства. Мне просто не повезло: угодил не в то столетие. Я хоть понимаю, какой заразной бывает хандра? Единственная, кто меня волнует, — это Вивиен Бланди. Туше!
Идти ужинать в столовую было поздно. Я съел яблоко, вспомнив стихотворение Бланди о ковент-гарденском жонглере. В 2017-м, когда Фрэнсис умер, в газетных редакциях уже давно лежали готовые некрологи. Популярные СМИ, которым претило обсуждать стихи, вернулись к неувядающей истории о встрече поэта с королевой Елизаветой в 1988 году. Вместо того чтобы поклониться или хотя бы слегка намекнуть на это движением головы, он любезно улыбнулся и приветливо, но сдержанно поздоровался. Он отнесся к ней как к равной, негодовали тогда комментаторы. Позже на вопросы репортеров последовал такой ответ: «По поводу монархии и наследуемой власти я с Джоном Локком, нашим величайшим философом». Он любил цитировать: «монархическая и высшая власть собственно и справедливо принадлежит тому, кто может любыми средствами захватить ее»[38]. Когда ему указывали, что Локк конфликтовал не с конституционной, а с абсолютной монархией, он пропускал это мимо ушей. В серьезных газетах пропавшая «Корона» была на той стадии не более чем любопытным примечанием. В одном некрологе написали, что Бланди был нашим лучшим поэтом со времен Теннисона. В других упоминались Донн и, конечно же, Элиот. Нрав усопшего многие описывали избитым оборотом, позаимствованным у апостола Павла: «неохотно терпел неразумных». Гарриет Гейдж, должно быть, получила немалое удовольствие, слушая, как ее характеристику «неуклюжий гений с золотым сердцем» повторяют все кому не лень. Один писатель в шутку подивился тому, что у Бланди было так мало жен. «В возрасте за шестьдесят поэты такого уровня обычно имеют за плечами по крайней мере пяток свадеб». Слухи о его тайном гомосексуализме и романе с оксфордским ветеринаром быстро заглохли. Согласно общепринятому мнению, Бланди вполне удовлетворяла последовательная моногамия, но «брак с Вивиен подарил ему не только любовь, но и тихое семейное счастье в знаменитом глостерширском Амбаре, которое он вкушал на протяжении последней дюжины лет. В эту пору он создал свои лучшие шедевры, включая цикл любовных стихотворений, вдохновленных несколькими днями с Вивиен в котсуолдской гостинице».
По мере того как я перечитывал эти статьи, Фрэнсис и Вивиен словно отступали от меня все дальше. Отсутствие реальных подробностей дает замораживающий эффект. Персонаж застывает в картинной позе, точно засиженный голубями памятник забытому генералу. Я предпочитаю того Фрэнсиса, который, не удосужившись поздравить жену с днем рождения, направляется к себе в кабинет, чтобы внести в свой подарок завершающие штрихи, и грызет по дороге яблоко. Впрочем, эта последняя деталь — лишь мое предположение.
Сразу после смерти Фрэнсиса Бланди еще ни у кого не хватало духу сказать, что он был упрямым, тщеславным, самодовольным, равнодушным к чувствам других, мелочным, узколобым, зависимым, высокомерным великим поэтом. В личном пантеоне покойного его собственный бюст стоял на верхней полке рядом с бюстом Локка. Его подарочный свиток имел больше отношения к нему самому, чем к Вивиен, иначе он не стал бы устраивать все это вечернее представление в октябре 2014-го.
Если яблоки и сослужили поэту хорошую службу в трех стихотворениях, для меня их было явно недостаточно. Стрелки часов подходили к десяти, и я всерьез проголодался. В получасе ходьбы от моего жилища был паб, где подавали кое-какую еду в дополнение к безвкусному пиву. Я выглянул в окно. Очередной ноябрьский снегопад, да и ветер, похоже, силен, однако я все-таки решил выйти. Если потороплюсь, успею перекусить чем-нибудь неаппетитным, но калорийным. Для шкафа в моей комнатке не хватало места, а вешалок для верхней одежды в нашем общежитии не выдавали. Я покопался в коробках и отыскал свой самый теплый плащ, который не надевал с тех пор, как в последний раз вернулся из Бодлианки. Ни шапка, ни перчатки мне не попались, а искать как следует не было времени.