Страница 55 из 111
19
Теперь я делил ванную со специалистом по двору папы Иннокентия III, его реформам, крестовым походам и духовной власти над европейскими правителями начала тринадцатого века. Когда мы с Сирилом Бейкером случайно встречались на лестничной площадке и останавливались поболтать, он вскоре переводил беседу на этот двор. Он говорил о его сложной структуре и интригах с восторженно-недоуменным видом. Предлагал дать мне почитать разные книги о нем, в том числе свою. Однажды он сказал, что был бы полностью доволен жизнью, если бы перестал наконец жалеть о том, что ему не выпало жить в ту пору.
Сирил тщательно следил за чистотой сантехники и кафельного пола в нашей ванной. Он протирал тряпочкой стены, хромированные краны и лейку душа, и посыпал унитаз хлоркой при любом удобном случае. Свои туалетные принадлежности и полотенце он каждый раз приносил с собой и уносил обратно, не оставляя после себя никаких следов. Я никогда не был неряхой, но тут и мне пришлось подтянуться. В Бодлианке я ни разу не получал номера с отдельными удобствами и потому крайне сочувственно относился к идее асептического коммунального пространства, полностью избавленного от признаков чужого присутствия. Я хотел быть один, хотел очиститься от всякой скверны, путаницы, связей и обвинений, особенно Роуз и своих собственных. Безразличие, охватившее меня в горах Сноудонии, сгустилось и отвердело в непоколебимую отрешенность затворника. Слова «нравится» и «не нравится» потеряли смысл. Моя комнатка, похожая на монашескую келью, меня устраивала. Ее загромождали коробки с одеждой, книгами и записями — они стояли вдоль стен штабелями почти до потолка. Больше коробок, чем в архивах Фрэнсиса и Вивиен, вместе взятых. Та часть моей жизни, которая не заключалась в них, парила где-то в оцифрованном виде, отрезанная от всего и вся, как я сам.
Моей единственной привязкой к миру была работа. Я никуда не продвигался, не делал открытий и ничего не писал. Погружение — вот все, чего я хотел. Плавать в сумраке невосстановимого прошлого среди знакомых затонувших судов и их обломков было достаточно. Сосредоточившись на перечитывании, я бесцельно просматривал сотни имейлов Перси Грина, начиная с 1990-х годов и позже. Технические характеристики и цены скрипок, любовные послания к Вивиен, планы на вечер и выходные, блюда, которые он намеревался для нее приготовить. Он хорошо знал итальянскую кухню, питал пристрастие к «добротным столовым винам Миди[36]», терпеть не мог плохих ножей и принес в ее квартиру на севере Оксфорда свои. В молодости он играл в регби и выступал форвардом второй линии за серьезную любительскую команду, пока не порвал связку в колене. Он обожал пешие походы, в том числе по сильно пересеченной местности, умел все починить, справлялся с проводкой и сантехникой. Среди друзей Вивиен такой мастер на все руки был редкостью и пользовался большим уважением, как Крис Гейдж у четы Бланди. Иногда Перси выручал их в экстренных случаях. Круг Вивиен складывался в основном из ученых, состоявших в браке с другими учеными. Перси бросил школу в шестнадцать лет. Чтение и разговоры о книгах действовали ему на нервы. В качестве отдыха от кропотливой возни со скрипками он играл на пятиструнном банджо в джазовой группе под названием «Хотфит», которая по уикендам развлекала публику в одном из пабов восточного Оксфорда классическими номерами Джелли Ролла Мортона. Манера его игры, с ленцой, но аккуратная, напоминала стиль Джонни Сент Сира, и он умел непринужденно применять весьма необычные увеличенные аккорды. Местные знатоки особенно ценили его соло в «Доктор Джаз».
Паб, где выступала группа Перси, находился на Каули-роуд, довольно далеко от обычных маршрутов Вивиен. Как-то теплым воскресным вечером ее привела туда знакомая супружеская пара, арабист и испанистка. Вивиен никогда не интересовалась джазом, тем более традиционным новоорлеанским, но когда она сидела за пинтой горького пива, то болтая с друзьями, то слушая, ее постепенно заворожили жизнерадостная круговерть трубы, тромбона и кларнета, слоновья поступь эуфониума, а больше всего — прерывистое синкопированное треньканье банджо. Она сама немного играла на пианино, и сноровка музыканта, использующего по четыре разных, но связанных аккорда в каждом такте, произвела на нее впечатление. Она смотрела, как его левая рука мечется вверх и вниз по ладам, любовалась игрой мускулов на оголенном предплечье и, конечно, разглядывала его лицо, «самое эротичное в человеке, если не считать ума. Ах, неужели это первый побег немолодой женщины из своего тела?»
Ее дневники отражают и словно предсказывают ее путь к нему. Он ни разу не взглянул на свои руки. Его внимание было обращено к публике, хотя «порой он награждал мимолетной улыбкой и благодарным кивком кого-нибудь из партнеров». У него «большое славное лицо», «уверенный и дружелюбный вид». Он смотрел в зал «с легким вызовом, точно говорил: надеюсь, вам так же весело, как и мне». Он заметил ее взгляд, на мгновение встретился с ней глазами и улыбнулся, не размыкая губ. Тем временем «его пальцы продолжали играть точно сами по себе, хотя иногда он наклонял голову, будто прислушиваясь». В следующее воскресенье она вернулась туда одна и подошла к нему у стойки в перерыве между сетами. Не успела она открыть рот, как он сказал:
— Снова вы. Очень приятно.