Страница 42 из 111
Как ни странно, уже в пределах двадцати лет после Наводнения постъядерное глобальное похолодание породило новый прилив оптимизма. Травмы залечивались, скорбь притуплялась. Коллапс промышленности и мировой торговли катализировал вновь вспыхнувшее стремление к декарбонизации. Призывы сохранить исчезающие флору и фауну, порой сентиментальные и нереалистичные, набирали силу. К тому времени урон, нанесенный биосфере, давно превзошел худшие из прежних опасений. На фоне безнаказанности корпораций, инертности правительств, бедности и вооруженной борьбы начало двадцать первого века поражало разнообразием видов. Страстную романтическую тягу к изобильной природе — или биофилию, если воспользоваться термином, некогда введенным в оборот великим биологом Эдвардом Уилсоном, — было уже не остановить. К моменту Наводнения базу знаний в основном успели оцифровать и распространить по всей планете. Тысячи лет культурного самовыражения смыло без следа, но многочисленные копии в форме нулей и единиц сохранились. Научный взгляд на мир стал возвращать себе былое влияние. Институты быстро восстанавливались и подыскивали себе местечко повыше для защиты от других возможных потопов. Старые мечты, возродившись, заново пробудили интерес к утраченной экологии животных и растений в пятнадцати сонетах «Короны». Второй Бессмертный ужин казался далеким, как двор короля Артура. Любители поэзии не могли противиться соблазну придать поэме, или своему представлению о ней, современный облик. Это был гимн царственной природе.
Поразительно, что поэма, тем более нечитанная, может жить в культуре такой интенсивной жизнью — и что это будет продолжаться десятилетиями вплоть до наших дней. Под конец двадцать первого века, как раз когда загремели войны в Тихом океане (Китай против Южной Кореи, Малайзии, Филиппин и других), исчезнувшая поэма и исчезнувшие возможности сплавились в единую неизбывную тоску по тому, чего уже не вернуть, в сладостную ностальгию, которая не нуждалась в утолении. Многие поэты состязались друг с другом в попытках пересоздать шедевр Бланди своими силами, но публику мало интересовало, кто из них победит. Когда Мейбл Фиск сочинила в подражание утерянной поэме свой венок из пятнадцати сонетов, ее критики, обычно не жалеющие комплиментов, оставили его без внимания. Прозаику, даже самому знаменитому, не след рядиться в одежды великого поэта.
Неведомая, «Корона» была еще прекраснее. Подобно игре света и тени на стенах платоновской пещеры, она представляла собой образец чистой формы, идеал всей поэзии. Любая новомодная версия низвела бы ее в глазах потомков до пошлого унылого настоящего. Смею предположить, что если бы подлинный свиток наконец нашелся, восторги по этому поводу не вышли бы за пределы ограниченного круга ученых. Смысловая уплотненность, сложная образность, «искусное переплетение ямба и хорея в классическом пятистопнике» (Г. Киченер) — на суде широкой публики все эти требования серьезной поэзии обеспечили бы «Короне» смертный приговор.
Фантазия господствует над действительностью — в этом нет ни парадокса, ни тайны. Многие верующие не хотят, чтобы их Бога описывали или изображали. Мы счастливы, пока нам не приходится разбираться, как работают наши электронные машинки. Обожаемые нами книжные герои не имеют плоти и крови. Мы приукрашиваем свою историю как отдельные личности и целые народы, чтобы выглядеть лучше, чем мы есть. Нашей жизнью управляют непроверенные и противоречивые предположения, и мы обитаем в тумане грез, без которых, похоже, не способны обойтись.
Я пишу здесь о глобальных трагедиях исключительно в свете их влияния на «Корону» Бланди. Период «климатической альтернативы» и экологических надежд длился не больше тридцати лет. Третья китайско-американская война, которую долго пытались предотвратить, стала неизбежным следствием тихоокеанского хаоса. Хотя ИИ к тому времени поумнел и навязал сторонам «сдержанную» тактику неядерных ударов, многие знаменитые города были обращены в пепел. Повсеместные эпидемии, голод, засуха, беспрецедентные массовые миграции — ни у кого уже не хватало сил на поэзию и прочие культурные развлечения. Все мечтали только об одном — выжить, и многим не удалось воплотить эту мечту в реальность. За прошедшие с тех пор годы наша численность упала с девяти миллиардов до четырех, и все-таки в нашем более спокойном, или анемичном, двадцать втором веке «Корона для Вивиен» по-прежнему драгоценна — мы, небезразличные, видим в ней талисман для уцелевших и обещание лучшего будущего. Поэма хорошо послужила истории, оставшись чистым листом.