Что мы можем знать

Литературному произведению, как маленькому ребенку, порой нужно много времени, чтобы достичь полностью независимой жизни. А иногда жизни у него не бывает вообще. Из дневниковых записей Бланди и его имейлов Гарри Киченеру мы знаем, что поэт остался доволен своим чтением «Короны для Вивиен» и высоко оценил собственное достижение. «Моя КдВ работает», — отметил он в дневнике и подчеркнул эти слова дважды. Если Бланди и помнил свою поэму наизусть, у нас нет свидетельств, что он снова записал ее после того, как уничтожил все предыдущие варианты. Многие ученые ездили в Сноудонию до меня, чтобы найти какой-нибудь ее черновик или наброски, но не нашли ровным счетом ничего. Похоже, Фрэнсис выполнил свой план. Вивиен должен был достаться единственный экземпляр. Фрэнсис тепло откликнулся на экстатический панегирик Гарри, и тема биографии больше не поднималась.

В середине девяностых Гарри и Джейн купили домик в северо-западном уголке Шотландии, близ прибрежного поселка Гленуиг и недалеко от озера Лох-Мойдарт. Они часто живали там и любили эти края настолько, что после смерти Гарри от сердечного приступа в 2016 году его бумаги отправились в Университет высокогорья и островов в Инвернессе. Через пару лет открылся филиал этого университета в Форт-Уильяме, и архив Киченера переехал туда. В 2039-м, всего за три года до Наводнения, его снова перевезли, теперь уже в новый Арднамерханский университет, приютившийся на безопасной высоте у горы Рошвен всего в нескольких милях от старого поселка Гленуиг, к тому времени затопленного. В архиве Гарри нет документов в электронной форме, а его бумаги недоступны онлайн. Шотландских ученых-гуманитариев не интересует Г. Киченер — английский дачник, который ни разу, ни в прозе, ни в стихах, даже вскользь не упомянул о местных проблемах, а также об истории, ландшафте и литературе Шотландии. Несмотря на растущую славу «Короны», ни один серьезный исследователь так и не потрудился заглянуть в этот архив. Затем Наводнение и социальный хаос изолировали АУ на дальнем северо-западе, и для бландиведов с юга путешествие туда стало чересчур рискованным.

По моим предположениям, в бумагах Киченера должен был отыскаться кое-какой ценный материал — возможно, даже черновик «Короны». Будь Арднамерханский полуостров не дальше Сноудонии или хотя бы Пеннин, я съездил бы туда давным-давно. Но от нас до УА шестьсот миль. Нужен паспорт, оформление которого занимает не один месяц. Сорок лет назад паром ходил на север напрямую по открытому морю, но сейчас этих рейсов уже нет. Так называемый внутренний маршрут требует частых и непредсказуемых пересадок, отчего вся экспедиция становится долгой и дорогой. В районе Архипелага Озерного края полно предательских мелей и мощных течений, а если верить слухам, попадаются и гибельные водовороты. Говорят, что из любой укромной бухточки, которых там не счесть, может вылететь банда грабителей на мощном катере и лишить тебя не только багажа, но и жизни. Пока не доберешься до бурного Моря Центрального пояса[24], о безопасности нечего и думать. Но после того как пересечешь его и уютный Нью-Глазго останется позади, те же угрозы возникнут снова, особенно когда твое судно обогнет дикий остров Раннох. Подобные перспективы выглядят малопривлекательными для кабинетного ученого. Когда я сказал это Роуз, она ответила, что опасности преувеличены и поездка пойдет мне на пользу. Это стало у нас дежурной шуткой. Она обвиняла меня в трусости. Я ее — в том, что она хочет моей смерти.

Но здесь мне необходимо сделать отступление, чтобы порассуждать о предмете, чрезвычайно меня волнующем, о привычном чувстве, которое я больше не в силах сдерживать. Стоит напечатать слова «Озерный край»... Еще подростком я горячо увлекся поэзией Вордсворта, дневниками его сестры Дороти и их юношеской дружбой с Кольриджем. Я влюбился в их простой Голубиный домик[25]. Они стали моими — эти девятьсот квадратных миль гор и озер, эти «деревья, камни и ручьи»[26]. Давно ушедшие под воду, они остаются знакомой территорией, бесконечно свободной, и я почти могу убедить себя в том, что помню их по собственным прогулкам. Она приходит без предупреждения, как пощечина, — ностальгия, хотя это слово едва ли годится для мест, которых я никогда не видел. Но где-то глубоко у меня в груди свербит эта странная смесь радости и боли — тоска, восторг, грусть. Думаю, меня поймет каждый, кто любит долгие века нашей литературы.

И это не только Озера. Я пишу названия тех мест — волшебный Суиндон! — и душа моя сразу наполняется сладкой печалью. А каково было бы очутиться там тогда, когда клубника и апельсины зимой никого не удивляли! Достаточно всего лишь назвать дату — 2010. Жить в ту кипучую и насыщенную возможностями пору, когда море держалось на почтительном расстоянии и вы могли идти в любую сторону сколько угодно, не рискуя промочить ноги! Когда можно было увидеть и услышать настоящего Фрэнсиса Бланди в славном городе Хаддерсфилде — в 1994-м, в городской ратуше! Этой тоске по тому, чего вы никогда не знали, но утратили, необходимо свое имя — отличное от ностальгии, которая означает тоску по известному. Это не то чтобы болезнь, но и пользы от нее нет. Смесь муки и радости эмоционально разрушительна, она мешает сосредоточиться. По воле случая я знаком с одним из ее изысканнейших описаний. Я прочел его еще в свою бытность аспирантом и запомнил накрепко.

Тогда мне было двадцать два года, и я выбирал тему для диссертации. Меня попросили сделать на семинаре небольшой доклад об искусстве биографии. Роясь в библиотеке, я наткнулся на книгу некоего Ричарда Холмса. Я знал его как выдающегося биографа конца двадцатого и начала двадцать первого столетий — на тот период пришелся расцвет биографического жанра. Но мне не была знакома эта его ранняя книга, «Следы», с подзаголовком «Приключения биографа-романтика».