Страница 27 из 111
Роуз знает дневники Вивиен почти так же хорошо, как я, а в литературе и социальной истории того периода разбирается лучше всех известных мне специалистов. Каждую из моих глав она читает еще в черновике, и наши обсуждения часто вертятся вокруг одной и той же темы. Ее настораживает, что я считаю необходимым правом строить догадки и умозаключения, делать обоснованные предположения и восстанавливать чувства и связи людей с помощью разумной проекции на них тех общечеловеческих свойств, которые за минувший с тех пор век практически не изменились. Без этой свободы, говорю я ей, нам останется лишь растерянно пожимать плечами. Костлявая длань научной беспристрастности выжмет из моих персонажей все соки. Я говорю, что мой долг — оживить прошлое, передать его на уровне ощущений, показать, каково было жить в определенную эпоху, сколько бы лет ни отделяло ее от нашей. Роуз отвечает, что мой единственный долг — не погрешить против истины. Перефразируя не Святого Августина, как я думал сначала, а знаменитого философа двадцатого века Витгенштейна, она говорит: о чем невозможно знать, о том следует молчать[18]. Или, добавляет она, всякий раз, когда ты делаешь обоснованное предположение, будь добр в этом признаться. Оба мы упрямо стоим на своем, но спорим, как мне кажется, вполне добродушно; во всяком случае, голоса не повышаем.
Наше первое обсуждение задало тон всем остальным. Роуз сказала:
— Возможно, в своих заметках я это упустила, но в дневнике Вивиен не упоминается, что именно она приготовила в тот знаменитый вечер.
— Перепела с грибами были одним из ее коронных блюд. Бланди их обожал.
— Но ты не можешь знать точно. И за чем она ездила на рынок, тогда тоже неизвестно.
— С большой вероятностью она купила там цветную капусту. Ее они тоже любили.
Но Роуз и не думала сдаваться.
— Ты даже не знаешь, ездила ли она туда вообще.
— Наверняка ездила. Вспомни дерево, которое перегородило ей дорогу на обратном пути.
— Ах да. Дерево. Или это была только большая ветка? — Я не ответил, и Роуз продолжала напирать: — А поэтический вечер Бланди в Шелдонском театре[19]? Его записали на видео?
— Нет. Но я смотрел записи десятков других его выступлений.
К моменту большой передышки, которую ей устроили в январе, — с середины дня до позднего вечера, — Вивиен уже понимала, что ей нужно не огромное небо, а стимуляция. Подробно проинструктировав Рейчел — за это время она несколько раз едва не отказалась от своего замысла, — Вивиен наконец поцеловала на прощание ее и Перси и быстро зашагала к автобусной остановке. Вскоре она уже стояла напротив Шелдонского театра, творения Кристофера Рена. До начала мероприятия оставалось еще сорок минут, но у дверей уже выросла маленькая очередь. Слева от Вивиен был паб «Кингс-Армс», где она иногда встречалась со своими студентами. За спиной у нее находился книжный магазин «Блэкуэллс», а в нескольких минутах ходьбы — Хартфорд-колледж и Нью-колледж. Эпицентр ее профессиональной карьеры. Восемь месяцев ее годового неоплачиваемого отпуска были уже позади. Сейчас ее окружала прошлая жизнь. Перейдя улицу, она стала в очередь и замерла в ожидании, ни с кем не разговаривая. Она уже забыла, как ведут себя с общительными незнакомцами.
Ее пропустили внутрь с первой же группой слушателей человек из пятидесяти. Вежливость не позволяла любителям поэзии занимать передние места. С щекочущей душу уверенностью, что имеет на это право, Вивиен сняла с одного кресла в первом ряду табличку «Зарезервировано» и села. В следующие двадцать минут, пока наполнялся зал, к ней подходили коллеги и спрашивали, как дела у Перси и как она справляется. Один из них, почетный профессор французского, сказал ей, что ему недавно сделали томографию и поставили тот же диагноз. Они обменялись замечаниями в парадоксально шутливой манере. Уже через считаные минуты она заметно воспряла духом. Как же это было приятно, позже сказала она сестре, — всего лишь перекинуться словечком-другим с теми, кто вызывал у нее уважение и восхищение, теми, кто относился с приязнью и уважением к ней самой! «Я понемногу выползала из клетки», — записала она. А когда все расселись по местам и Вивиен снова очутилась в одиночестве, она отметила еще «накал нетерпения» и такое чувство, будто «поток жизни проносится мимо меня».
Когда профессор Гарольд Киченер под аплодисменты вывел на сцену своего прославленного гостя и шурина, Вивиен вспоминала свои неоконченные проекты: две статьи для сборника, вступительную речь для грядущей конференции, программу нового школьного факультатива, парочку брошенных аспирантов и недописанную книгу, — а затем снова вернулась мыслями к своей «порушенной» личной жизни. Среди оставшихся позади «руин» была и двухнедельная поездка в Алеппо — они с Перси планировали совершить ее в этом году вместе с подругой-арабисткой и ее мужем, дипломатом. Где-то под кучей этого «строительного мусора» пряталось плотское желание. По утрам оно давало о себе знать, мягко щемило. В конце концов, думала Вивиен, она еще не так уж стара.
Двое на сцене уселись на свои места, и аплодисменты стихли. Она пристально смотрела на знаменитого поэта. Его творчеством она прониклась далеко не сразу. Примерно до тридцати она писала о своих американских любимицах: Бишоп, Секстон, Рич, Глик[20]. То, что волновало Бланди, не было ей близко. Его техническое мастерство — вот что сначала привлекло ее внимание. Потом ее тронули несколько стихов о конце любовных отношений. Посвященная Бланди лекция Карла Миллера, а годом позже — Фрэнка Кермоуда были впечатляющими, но всерьез Вивиен принялась изучать его заново — и с неуклонно растущим уважением — только после статьи Барбары Харди[21]. Никаких сомнений не оставалось: талант был налицо.