Страница 6 из 165
Летом 1915 года в боях на германобельгийском фронте Зорге был в первый раз ранен. Чудом избежав гибели, он начал критически переосмыслять происходящее, осознавать причины и характер грабительских войн. Спустя годы он резюмировал: «Это дикое, кровавое побоище глубоко потрясло и меня, и моих товарищей. Как только рассеялась романтическая дымка и была утолена жажда битвы, наступили месяцы глубочайших душевных потрясений и тупой безысходности… Никто из моих фронтовых товарищей не понимал целей этой войны, не говоря уже о ее подлинном значении. Большинство солдат были молодыми людьми в расцвете сил. Рабочие и ремесленники, почти все они состояли в профсоюзах, многие принадлежали к социал-демократическим организациям. Среди них был всего один настоящий радикал — седоволосый каменотес из Гамбурга, попросту отказывавшийся вести с кем бы то ни было дискуссии о своих политических взглядах. Мы сдружились; он рассказал мне о своей жизни безработного в Гамбурге, где постоянно подвергался преследованиям. Это был первый пацифист, встретившийся мне. Он погиб в начале 1915 года; вскоре после этого я получил первое ранение».[14]
В госпитале родного Ланквица Зорге познакомился с солдатом Эрихом Губертом Корренсом, их дружба продолжалась впоследствии долгие годы. Часами они спорили о смысле жизни, о свободомыслии, о свободе вообще и о том, кому и для чего необходима свобода. Позднее Зорге так оценивал уровень своих политических и идеологических знаний в то время: «Жажда политических знаний заставляла меня искать скрытые причины этой захватнической войны. Кого привлекала та или иная страна с ее рудниками и промышленностью? Кто стремился ценой людской крови захватить чужие территории? Никто из окружавших меня простых солдат никогда не помышлял об аннексии каких бы то ни было территорий. Точно так же никто из них не мог понять смысл наших усилий. Никто не понимал подлинных целей этой войны, и еще менее — ее сущность… И лишь одно нам было более чем ясно: если бы мы, к примеру, сложили оружие, враги Германии получили бы свободу действий для осуществления своих замыслов, которые мало чем отличались от аналогичных планов германского рейха. Мы хотели найти всеобъемлющее решение, окончательный ответ на все вопросы в мировом масштабе, однако были еще неспособны к этому».[15]