Страница 53 из 92
Глава 24
Из тёплого освещённого проёма сразу дохнуло сухим жаром натопленного дома, запахом дерева, старых книг, яблок где-то в глубине буфетной и ещё чем-то едва уловимым - может быть, сушёной мятой или зверобоем, которыми в деревенских домах часто перекладывают бельё.
После дороги этот воздух показался почти осязаемым.
Я невольно остановилась на пороге.
Передняя была просторная, но без тяжёлой парадности: высокий потолок, старое зеркало в резной раме, длинная скамья у стены, медные крючья для верхней одежды, на полу тёмный ковёр, чуть потёртый посередине, будто по нему много лет ходили одними и теми же путями.
Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.
- Ну вот, - тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. - Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.
- Вы всё ещё опасаетесь, что я сбегу?
- После того, как привёз вас без предупреждения в родительский дом, я обязан опасаться всего.
- Расслабьтесь, наконец, Матвей Сергеевич, это честь для меня. Я очень ценю, что вы…
В этот момент из глубины коридора появилась женщина.
Она шла быстро, но без суеты, придерживая рукой тёплую шаль на плечах. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, светлоглазая, с очень спокойным лицом, в котором сразу угадывалось то редкое сочетание мягкости и внутренней силы, которое не требует ни громкого голоса, ни особой важности.
Улыбка у неё была такая, будто она встречала не впервые увиденного человека, а давно ожидаемого дорогого гостя. И она очень была похожа на Матвея.
- Наконец-то, - сказала она, подходя ближе. - А то мы уже решили, что вы не дали согласия ехать в незнакомый дом, Ксения Дмитриевна, да ещё в такую даль. Вы так красивы! Впрочем, Матвей так и говорил.
- Матушка…
- Что, дорогой? Дай я тебя поцелую.
Она коснулась губами лба раскрасневшегося сына и снова повернулась ко мне:
- Меня зовут Анна Петровна. Сейчас же будет подан чай, Ксения Дмитриевна. Там стыть лютая.
В её голосе не было ни принуждённой любезности, ни изучающего интереса, которого я опасалась. Только искреннее радушие.
Она взяла мои руки в свои и чуть сжала пальцы, приглашая в дом.
В этой женщине было что-то сразу располагающее: не нарочитая ласковость, а именно уверенность хозяйки дома, что всё уже устроено как надо и беспокоиться больше не о чем.
Пока слуга уносил вещи, мы прошли дальше. Дом раскрывался постепенно. Сначала широкая гостиная с высокими окнами, между которыми висели старые семейные портреты; потом небольшая библиотека, где тёмные полки доходили почти до потолка; затем столовая, где на длинном столе уже стоял самовар, а рядом - блюдо с пирожками и ещё что-то - я не рассмотрела на ходу.
Всё было обжито, спокойно, без желания поражать или как-то специально производить впечатление.
На одном кресле лежала недовязанная шерстяная шаль, на подоконнике - забытые ножницы, возле лампы, раскрытая книга с заложенным засушенным листом.
Именно это живое дыхание дома делало его уютным и действовало сильнее всякой красоты.
Из соседней комнаты неожиданно выскочила собака - черная с рыжими пятнышками бровей такса, деловито обежала вокруг меня, чихнула и, решив, что опасности нет, коротко тяфкнула, будто поздоровавшись, и уселась прямо у моих ног.
- Это Фрося, - сказала Анна Петровна. - Она считает, что обязана первой утверждать всех гостей.
- И каков приговор, собака? - спросила я, наклоняясь.
- По-моему, она вам улыбается. А вот и чай. Сейчас выпьете, согреетесь и отдохнёте с дороги.
- Спасибо, - благодарно сказала я.
А Матвей отодвинул стул, приглашая меня присесть за стол.
Самовар тихо шумел, за окнами уже совсем стемнело, стекло отражало лампы, и в какой-то миг, когда хозяйка дома наклонилась налить чай, а Матвей дразнил Фросю, играя с ней, меня вдруг странно кольнуло ощущение узнавания.
Какое-то дежавю. Я точно была здесь в этот самый момент… Когда-то...
Конечно, этого не могло быть. Может быть, в каком-то давнем сне: лампа под зелёным абажуром, белая чашка, женская рука с тонким кольцом, собака у стула, тихий зимний вечер за окнами.
И чувство полной, почти детской защищённости, которое мне давно не приходилось испытывать. Настолько неожиданное, что я даже на секунду перестала слушать разговор, а прикрыла глаза на секунду, чтобы снова запомнить, не забыть этот момент.
- Вы устали? - мягко спросила мать Матвея, сразу заметив это.
- Простите… Да нет, не особенно. Не могла не заметить - как тихо у вас. В Петербурге соседи, за окнами жизнь кипит. А здесь благодать просто.
И именно в этот момент в коридоре что-то с грохотом упало.
Следом послышался возмущённый мальчишеский голос:
- Да говорю же вам, я её не трогал!
В дверях появился пацанёнок лет десяти, рыжеватый, вихрастый, с таким выражением лица, будто его только что несправедливо обвинили в государственной измене.
За ним шла пожилая женщина в переднике с огромным связным кольцом ключей и суровым выражением лица.
- Барыня, он опять в буфет полез!
- Я не полез, я искал варенье!
- А Анна Петровна позволила?
- Она бы при гостях шуметь не стала!
Мать Матвея прикрыла глаза рукой.
- Позвольте представить, - сказала она совершенно спокойно. - Это мой внук Николай Алексеевич. В обиходе Николаша.
- Наше главное стихийное бедствие. - добавил Матвей.
- Матюша! - покачала головой матушка.
- А что, неправда?
- Очень рад встрече, - проговорил Николаша с видом оскорблённой добродетели, проигнорировав Матвея и поклонившись мне. - Как вы добрались, вполне ли благополучно?
- Я тоже очень рада знакомству с вами, дорога была несколько длинной, но не скучной, - ответила я церемонно, едва сдерживая смех.
- Быть не может! - изумился он, взглянув на Матвея, а тот закатил глаза. Я всё-таки рассмеялась - мальчишка был очень потешный. Видно было, что скучать бабушке он не даёт.
- Скажите Дуняше, чтобы накрыла чай и Николаю Алексеевичу. И варенья ему…побольше, - фыркнула Анна Петровна.
Мы пили чай, ели горячие пирожки с капустой и с рыбой, говорили о чем-то. Чаепитие незаметно перетекло в ужин. А потом Анна Петровна отправила нас с Матвеем отдыхать.
Было так тихо, что казалось, утро наступало на цыпочках. Я проснулась от того, что привычка к тревоге, накопившаяся за недели, не допускала мгновения покоя. Вокруг было тепло, пахло свежестью, чем-то древесным и сушеной мятой.