Страница 35 из 92
В избе пахло дымом, кислым тестом, шерстью, прелым сеном и ещё чем-то сладковато-молочным - запахом, который бывает только там, где недавно держали скотину. И от этого запаха в груди кольнуло: здесь тоже недавно была жизнь, привычная, тёплая, живая.
Хозяйка - круглолицая, с покрасневшими от слёз глазами - уже ахала и охала возле стола, торопливо стаскивая с полок миски, деревянные ложки, кувшин.
- Сейчас, сейчас, барыня… с дороги-то… щас соберу… - причитала она, метаясь между печью и столом.
- Не надо, - сказала я устало, поднимая ладонь. - Право, не нужно. Мы не голодны…
Слова сорвались почти автоматически - от усталости, от неловкости, от нежелания, чтобы ради нас последние крохи вытаскивали из закромов. И тут же мне стало неловко: почему я решаю за всех? Мужчины, возможно, действительно голодны после дороги.
Я повернула голову к двери, словно ожидая, что они сейчас войдут, и в этот момент заметила движение наверху. С печи, из-за занавешенного старой дерюгой проёма, выглядывали двое ребятишек. Чумазые, они прижимались друг к другу плечами, глядя на меня широко раскрытыми глазами. У одного - вихры цвета выгоревшей соломы, у другой - тёмные косички, торчащие в разные стороны. Их лица были не просто любопытными - в них застыл испуг, такой взрослый, не по возрасту.
Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Я попыталась улыбнуться - мягко, ободряюще. Девочка тут же спрятала лицо в плечо мальчику, но он продолжал смотреть, не отрываясь, словно пытаясь понять, действительно ли я та самая, о которой здесь шепчутся.
В избе стояла странная тишина - не обычная деревенская, с потрескиванием дров, скрипом пола, шорохами. Здесь тишина была натянутая, настороженная, как в доме, где недавно плакали. Даже хозяйка двигалась приглушённо, будто боясь громким звуком спугнуть надежду.
Дверь скрипнула, и в избу вошёл Матвей. Он сразу нашёл меня взглядом - быстро, точно, словно всё время держал в уме, где я. Сняв шапку, стряхнул с неё снег, шагнул ближе.
- Ксения Дмитриевна, вы как? - спросил он негромко.
- Ничего, - ответила я. - Уже лучше. Здесь тепло.
Он кивнул, и я заметила, как его плечи чуть опустились - будто напряжение, которое он нёс с дороги, на миг ослабло. Он оглядел избу, хозяев, детей на печи - и в его лице промелькнуло то самое выражение, которое я уже видела: сдержанная, тяжёлая жалость.
- Вас не утомили? - добавил он, чуть наклоняясь ко мне.
- Дорога была непростая, - призналась я. - Но я в порядке.
Он ещё мгновение смотрел, словно проверяя, не скрываю ли я усталость, потом тихо сказал:
- Если что-нибудь понадобится - скажите.
Я хотела ответить, но сверху раздался тонкий, неуверенный голосок:
- Тётенька…
Мы все подняли головы. Девочка высунулась дальше, держась рукой за край печи.
- Тётенька, - повторила она, и губы её дрогнули, - а вы нашу собачку оживите?
В избе стало совсем тихо. Даже огонь в печи будто притих.
У меня перехватило дыхание. Я медленно поднялась, подошла ближе к печи, чтобы быть с ними на одном уровне. Мальчик уже тоже смотрел на меня - отчаянно, почти требовательно, как смотрят дети, которым сказали, что пришёл тот, кто может всё исправить.
- Она хорошая была, Жучка наша… - прошептал он. - Не кусалась…
За моей спиной всхлипнула хозяйка.
- Барыня… - сказала она глухо. - А коровушку нашу? Кормилку-то… всё ж на ней держались… детки-то…
Я закрыла глаза ладонями - не резко, а медленно, словно пытаясь удержать внутри то, что поднималось волной. В груди стало тесно, больно - от их ожидания, от их веры, от той бездны, которая разверзлась между их надеждой и моими возможностями.
Я знала: я не могу вернуть их собаку. Не могу поднять корову. Не могу оживить ни одну птицу, упавшую в снег у околицы. Всё, что я могла - это попытаться остановить то, что пришло сюда и убивает жизнь. Но я пообещала себе, что после того, как всё закончится - я куплю им корову. И подарю щенка.
Я опустила руки, посмотрела на детей, потом на женщину. Слова дались тяжело.
- Я постараюсь, - сказала я тихо. - Чтобы больше ничего такого здесь не случилось.
Хозяйка заплакала уже открыто, вытирая лицо концом платка. Мужик снова поклонился - низко, до пояса. Дети не отводили глаз.
Я вернулась к лавке у печи, чувствуя на себе их взгляды - полные такой безоглядной надежды, что от неё становилось страшнее, чем от самой неизвестности впереди. Здесь, в этой тёплой, пахнущей дымом и бедой избе, я особенно ясно поняла: мы приехали не просто расследовать странное явление. Мы приехали туда, где люди уже стоят на краю - и держатся только потому, что верят, будто мы можем их спасти.