Страница 28 из 92
- Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.
Я прислушалась к себе - и поняла: нужно ехать, иначе не усну.
- Да, - сказала я. - Сейчас.
Он встал, помог мне подняться - его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла - мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.
Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город - редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство - но уже наполненное сказанным.
- Вы не боитесь возвращаться туда? - тихо спросил он.
Я покачала головой.
- Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.
Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.
Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом - тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.
В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду - на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами - их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке ладана плавали приглушённые голоса монахов - они читали, перебирая чётки, и шёпот молитвы ложился на дом, как ровный покров.
Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.
Матвей задержался лишь на мгновение.
- Я буду неподалёку, - сказал он негромко. - Позвольте оставить вас.
Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.
Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.
От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.
- Тяжёл ли путь, что мне выпал? - спросила я наконец, стараясь говорить ровно. - Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.
Он медленно качнул головой.
- Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.
Я опустила взгляд на свои пальцы - они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.
- Значит, так и будет? - спросила я шёпотом. - Всё - борьба да кровь?
- Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь - потеря.
А это Он очищает тебе дорогу.
Слова его легли во мне больно - слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.
- А если я не хочу отпускать? - вырвалось у меня. - Если боюсь остаться совсем одна?
Он посмотрел мягче.
- Научишься ты отпускать - не так, как рану рвут живьём,
а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново - сколько бы раз ни пришлось.
Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще - кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.
- Я знаю, что сильная, - сказала ему, почти оправдываясь. - Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.
- Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.
Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.
Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение - тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.
- А вот, скажем, я теряю людей, - сказала я после паузы. - Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?
Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:
- И уйдут от тебя некоторые люди.
Не удержишь - да и не надобно.
Ибо Господь видит, что в них сокрыто,
какими словами они тебя называли за спиной,
и какую тьму носили в душе.
Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.
Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.
- Значит… не всякая утрата - зло?
Он улыбнулся тепло.
- Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.
Не только Бог ведёт тебя - но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,
не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.
Мне стало трудно дышать - будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.
- А если я перестану слышать, куда идти? - спросила я.
- Придёт время - и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои - откроются сами, узнаешь.
Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.
- Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, - призналась я тихо. - Что впереди лишь мрак.
- Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,
и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.
Вот тогда поймёшь - Господь уже вынул из жизни твоей
многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.
Слово «любовь» прозвучало почти неслышно - но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.
- Мне трудно верить, - откровенно сказала я.
- Верь не только в помощь свыше - верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.
Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.
Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.