Страница 38 из 200
Значит, целый камергер? Теперь понятно, отчего в его голосе было столько властной уверенности. И вот, спустя столько времени судьба снова сводит нас. Только теперь я уже не та беспомощная «барышня», лежащая пластом.
— Что с его сестрой, Арсений Николаевич? — уточнила я и кивнула Жаргалу. Он сразу всё понял и вернулся в кабинет за вещами, которые могли мне понадобиться.
— Ольга Захаровна... — Соколов на мгновение замялся, подбирая слова. — Это безумие длится почти полгода. Днём она — тень, прикованная к постели: бледная, едва дышащая. Но как только город накрывает полночь, девушка исчезает из запертой комнаты. Бесследно.
Я слушала его, и внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.
— За год до этого, — продолжал Соколов, глядя в тёмное окно, — его средняя сестра Елизавета страдала от такого же недуга. Через полгода она почила. Камергер боится, что сценарий повторится, и он не успеет спасти младшую.
Его слова не внесли ясности, и я указала рукой на выход, чувствуя, как внутри разгорается холодное любопытство.
— Идёмте. Остальное расскажете в карете.
Я подошла к вешалке, где висело моё суконное пальто на лисьем меху с высоким воротником, способным укрыть от злого балтийского ветра. Евдокия уже суетилась рядом, подавая мне тёплый капор и меховую муфту.
— Обувь, Полина, — тихо напомнил Жаргал, указывая на мои ботинки на тонкой подошве.
Я послушно переобулась в крепкие сапожки с меховой оторочкой. Мы вышли в подъезд, и Соколов распахнул перед нами дубовую дверь. Февральский воздух Петербурга ударил в лицо миллионом ледяных игл. У подъезда переступали с ноги на ногу две вороные лошади, запряжённые в закрытую карету на высоких рессорах. Пар из их ноздрей густыми облаками поднимался к низкому небу, смешиваясь с холодным воздухом.
— Прошу вас, — Соколов помог мне подняться по ступенькам. — Внутри жаровня, не замёрзнете. Нам ехать недолго, но разговор будет непростой.
Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы и колючий ветер. В полумраке кареты пахло кожей и дорогим табаком.
— Григорий Захарович в отчаянии, Полина Андреевна, — заговорил он, когда экипаж тронулся и с грохотом покатился по ухабам. — Ольга — его единственная слабость. Полгода назад она начала... угасать. Сначала просто бледность, потом обмороки. А в последний месяц началось то, чему нет объяснения. Из запертой на три замка комнаты с решётками на окнах девица исчезает ровно в полночь. Охрана стоит у дверей и ничего не видит. Слышат только... пение. Тихое такое, заунывное, будто не человек поёт, а ветер в пустом храме.
Слова Соколова упали в тишину кареты, тяжёлые, как могильные плиты. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. И дело было вовсе не в февральском морозе за окном.
— Елизавета почила, а теперь Ольга? — я посмотрела в окно, где в свете газовых фонарей мелькали заснеженные фасады доходных домов. — Значит, всё повторяется с пугающей точностью. Полгода угасания и... конец. Арсений Николаевич, вы сказали «из запертой комнаты». Это буквально? Замки, засовы, охрана у дверей?
— Именно так, — кивнул Соколов, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Григорий Захарович превратил её спальню в крепость. Но каждое утро её находят либо в саду на снегу в одной сорочке, либо в заброшенной части особняка. Она ничего не помнит. А её тело... оно становится всё прозрачнее, будто жизнь из неё выпивают по капле.
Я вспомнила тот хриплый голос Русакова в монастыре: «У нас есть полгода». Теперь его раздражение и спешка обрели леденящий смысл. Он не просто капризничал, а отсчитывал дни до смерти последней сестры. И он знал, что медицина тут бессильна, раз искал помощи у Победоносцева и отца Сергия.
— Жаргал, — я обернулась к своему спутнику, который сидел неподвижно, прикрыв глаза. — Ты что-нибудь чувствуешь? Мы ещё не доехали, но воздух Петербурга... он ведь тоже умеет хранить следы.
Жаргал не открыл глаз, лишь едва заметно шевельнул пальцами, перебирая чётки.
— Город пропах кровью и стоячей водой, Полина, — тихо отозвался он. — Но там, куда мы едем, пахнет... холодной землёй. Той, что не принимает мертвецов.