Страница 36 из 200
— Быстрее, — бросила я извозчику, и Жаргал, поняв меня без слов, рявкнул на кучера так, что тот немедленно стеганул лошадей.
Когда мы затормозили у парадного, я уже знала: медлить нельзя ни минуты. Мы буквально пролетели мимо ошеломлённой Евдокии, которая только и успела всплеснуть руками, увидев «старуху» в объятиях Жаргала.
— В кабинет! — скомандовала я. — И заприте двери. Никого не впускать, пока я не позову.
Зажигая свечу, я лихорадочно листала записи отца Сергия, пока не наткнулась на нужную страницу с пометкой «О крадниках жизни». Почерк старца в этом месте становился рваным и плохо читаемым.
— Жаргал, держи её за плечи крепко, — скомандовала я, выхватывая из саквояжа архивную иглу с пожелтевшей костяной рукоятью. — Чтобы ни звука, ни движения. Маняша, смотри на меня! Не в воду, не в тени – только на меня!
Я поставила перед ней серебряную чашу с водой. В тусклом свете кабинета я отчётливо видела то, чего не заметил бы обычный глаз: от темени Маняши в сторону окна тянулся едва заметный вибрирующий серый жгут. Он пульсировал в такт тому самому хлюпающему звуку, который становился всё громче. Кто-то на другом конце этого жгута с жадностью пил её годы.
Я заговорила, и мой голос, обычно мягкий, обрёл металлическую силу:
— Именем Того, Кто сотворил Свет и Тьму, по праву Стража и властью данной, я взываю к правде! Чьё – вернись к чьему! Живое – останься с живым. Пресекаю нить невидимую, рву связь беззаконную!
Резко замахнулась иглой, но целилась не в плоть, а в пространство над головой девушки, там, где дрожал серый жгут. Остриё с силой рассекло воздух. Раздался резкий, почти физический звук лопнувшей струны, а следом – тихий захлёбывающийся вскрик, донёсшийся будто бы издалека, с другого конца города.
Серый жгут вспыхнул и рассы́пался пеплом, не долетев до пола. Я ткнула иглой в заговорённую шкатулку, запечатала её свечой и тут же плеснула водой из чаши в лицо девчушки.
— Отойди! — крикнула я тьме, которая на мгновение сгустилась в углах кабинета.
Маняша глубоко, со свистом вдохнула, её тело выгнулось дугой в руках Жаргала. Затем она лишившись сил, затихла. Я замерла, вглядываясь в её черты. На моих глазах, теперь я видела это с пугающей чёткостью, глубокие борозды на её лбу начали разглаживаться, словно невидимый утюг прошёлся по мятой ткани. Кожа из пергаментно-жёлтой становилась мертвенно-бледной, но уже гладкой. Старость отступала, возвращая Маняше её годы, хоть и оставляя на лице печать пережитого ужаса.
Хлюпающий звук стих. В кабинете воцарилась тяжёлая ватная тишина. Я не могла оторвать взгляда от этого преображения. Серая, словно припорошённая пеплом кожа наливалась здоровым румянцем, начиная от скул и расползаясь к щекам. А затем, словно кто-то невидимой кистью расставлял крохотные золотые капельки: по переносице и щекам высыпали веснушки. Они появлялись одна за другой, как звёзды на вечернем небе, превращая измождённое старческое лицо в круглое милое личико деревенской девушки.
Маняша моргнула, сначала медленно, растерянно, а потом быстро-быстро, будто проверяя, что глаза её слушаются. Она подняла руки к лицу, ощупала щёки, потом посмотрела на свои ладони – молодые, с гладкой кожей.
— Барыня... — прошептала она, и голос её зазвучал совсем по-другому, звонко и чисто, — Что... что со мной было?
— Всё прошло, милая, — сказала я мягко.
Девушка сделала неуверенный шаг, словно проверяя, не рассыплется ли её новое молодое тело от движения. Убедившись, что силы вернулись, она вдруг всхлипнула. Прежде чем я успела её остановить, она легко, быстро опустилась прямо на колени.
— Барынька, милая, спасительница! — запричитала она, припадая лбом к моим ногам. — Не гоните, молю! Куда мне идти? К той ведьме-то вернусь – загрызёт, до капли выпьет... Уж лучше я вам до самого гроба служить буду: полы мыть, пыль протирать, хоть в ногах спать лягу! Только не отдавайте меня обратно…
Её плечи сотрясались от рыданий, и я видела, как по дорогому ковру расплываются тёмные пятна от её слёз. Я подняла глаза на Жаргала. Он стоял у окна, неподвижный, как изваяние, но во взгляде я прочитала редкое для него одобрение. Бурят едва заметно кивнул, словно подтверждая: «Наш человек, надо брать.».
Тяжело вздохнув, я почувствовала, как внутри разливается тёплое спокойствие.
— Ну, полно, полно тебе, — я мягко положила руку на голову коленопреклонённой, чувствуя мягкость её волос, лишённых теперь старческой сухости. — Встань. В моём доме не стоят на коленях.
— Жаргал, проводи девушку в людскую, — распорядилась я. — Скажи, что она остаётся у нас. Пусть Евдокия её отмоет, накормит и найдёт приличное платье. Нам не помешают лишние руки. А Победоносцеву я сама всё объясню.
Когда дверь за ними закрылась, кабинет погрузился в тишину. Я подошла к окну и взглянула на вечерний Петербург. Почему-то мелькнула мысль, что освобождение Маняши от проклятия связано с чем-то зловещим. Надо записать…