Куклы

— Этого всего не случилось бы, если бы твоя мать не оказалась на пороге моего кабинета вместе с тобой. Если бы ты пришла одна, я бы даже не узнал, что ты её дочь. Но твоя мать такая опекающая. Она так заботится о тебе, так переживает за тебя, поэтому притащилась с тобой на первый сеанс. Вы же команда. Ты же её маленькая девочка, — в его голосе послышалась горечь, но я старалась не концентрироваться на этом чувстве.

— Я снова увидел этот её взгляд. Я словно перенёсся на девятнадцать лет назад, в ту палату, где она сидела рядом со мной, пока моя мать спала, а отец поехал домой переодеться, и успокаивала, говорила, что всё будет хорошо, что они сделают всё возможное, и что нельзя терять надежду.

Он на мгновение опустил голову и рассмеялся.

— Не было надежды. Не было никакой грёбаной надежды, когда твоей матери одним махом стирают память. И она это знала. Я до сих пор вижу перед собой её лживые глаза, и помню тот ад, в который превратилась моя жизнь после того, что они натворили. Что все они натворили.

Я понимала, кто сидел передо мной. Это был тот самый мальчик. Эндрю Салливан — сын той женщины, которой удалили опухоль, и того мужчины, который убил себя на пороге больницы. Всё было именно так, как полагал Дэнни — это была месть. Но при чём здесь мы?

— Я расскажу тебе историю о том, как трое людей навсегда изменили мою жизнь, — спокойствие и размеренность в его голосе до ужаса пугали меня, но я хотела услышать то, что он скажет.

— Мне было двенадцать, когда в один прекрасный день моя мать потеряла сознание. Это было лето. Помню, мы всей семьёй были на заднем дворе нашего дома. Я помогал отцу жарить стейки, а мама тем временем, забравшись на стремянку, подравнивала плющ, который обвивал столбы беседки. Она обожала растения. Могла сутками возиться на клумбах, доводя их до совершенства, постоянно покупала новые экземпляры цветов. Это было её страстью. Благодаря этому, она светилась от счастья, и наш дом всегда был таким тёплым, живым и уютным. Домом его делала она. Пока с ней не сделали это.

Он вздохнул и ненадолго замолчал, потупив взгляд, словно пытался собраться с силами, а затем продолжил.

— В один момент всё изменилось. Обрабатывая стебли под самой крышей, она неожиданно потеряла сознание и упала со стремянки, вонзив садовые ножницы прямо в бедро. Мы вызвали 911. Они забрали её, а мы с отцом отправились вслед за ними. Дальше всё было сумбурно: её приняли в отделении травматологии, твоя мать тогда была ординатором. Я мало что помню из того отрезка истории. Мы просто ждали, когда операция закончится. Меган несколько раз выходила к нам, рассказывала, как продвигаются дела, что им удалось остановить кровотечение, и всё в таком духе. И так мило улыбалась мне. Операция прошла успешно. На этом стоило и закончить. Но нет…

Скулы мужчины напряглись, и он со злобой посмотрел на меня.

— Твоей матери нужно было сунуть нос глубже. Она же видела себя блистательным хирургом, хотела знать всё, быть крутой в глазах наставников. Она начала разбираться в причинах происшествия, как так вышло, что она получила травму. Когда выяснилось, что моя мать потеряла сознание, всё закрутилось: она притащила главного нейрохирурга, — мужчина ухмыльнулся, — Филиппа Гарднера — отца Мэтью. Тот ещё заносчивый ублюдок. Они сделали МРТ и выяснили, что у мамы опухоль мозга. И что мы обречены. Любой из вариантов был не тем, о чём мы мечтали. Любой, — мужчина сделал акцент, — из этих грёбаных вариантов вёл к одному. Смерти. Только каждый из них предлагал разную продолжительность жизни. Первый вариант — лечение. Но оно гарантировало нам ничтожно малое количество времени. Три года. Это несчастная тысяча дней. Что такое тысяча дней, когда каждый день ты будешь знать, что тебе осталось на один день меньше, а?

Я, не отрываясь, смотрела на него, и в этот самый момент заметила слёзы в его глазах.

— Или другой вариант: десять лет, если сделать операцию, но высока вероятность, что она бы не вспомнила нас. Высока вероятность, — Эдриан рассмеялся так зловеще, что по всему моему телу пробежала дрожь, покрывая кожу мурашками страха, — не было вообще вероятности, что у неё останется память. Об этом нужно было сказать! Но он поселил в голове моего отца маленькое семечко, зародыш надежды, что спасительный один процент — это наш случай, а у нас будут ещё годы, чтобы провести время вместе. Он потом объяснял своё решение тем, что думал обо мне, о том, что моя мать увидит, как я вырасту, как закончу школу, как поступлю в университет, а может и женюсь, если повезёт. Только всё было не так, — он презрительно хмыкнул, — весь следующий год мы мучились от того, что женщина, которую мы любили, не узнавала нас. Она вечно находилась под давлением страха и отчаяния, не понимала, что с ней происходит, и кто её окружает. Наш дом перестал быть тёплым, уютным и светлым. Он превратился в ад на земле, где только и слышны были рыдания и вой бессилия. Хирурги — маньяки. Им лишь бы в очередной раз вскрыть чьё-то тело, почувствовать себя вершителями судеб. Их гордыня погубила нашу семью.

Мне было жаль, что он прошёл через это, я видела боль в его глазах, но всё ещё не могла произнести ни слова. Я уже слышала эту историю и боялась, что, сказав что-нибудь, спугну его и раскрою себя, раскрою всё то, что нам удалось узнать.

— Весь следующий год отец пил, пытаясь утопить свою совесть в роме, мать сходила с ума от дезориентации, а я пытался не дать им сдохнуть. Я тащил всех на себе, забыв, что такое быть ребёнком. Пока, спустя ровно год, отец не явился в больницу и не вынес себе мозги. Мать забрали в психиатрическую клинику, а за мной нагрянула соцслужба. Я попал в систему. В тринадцать лет я попал в грёбаную систему, потому что не имел никого, кто мог бы опекать меня. У нас не было живых родственников, так что мне пришлось научиться выживать. И знаешь, наверно, я и правда сильный, как многие говорят, раз смог выбраться из этого дерьма человеком и достичь того, что имею сейчас. Только ошибки прошлого навсегда изменили меня.

Он снова перевёл взгляд на меня.

— У тебя её глаза, — он сощурился, — глаза твоей матери. И я не могу смотреть на тебя, не вспоминая её обещания: всё будет хорошо. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Но почему я? Почему Маркус? — мой шёпот казался еле слышным.