Страница 7 из 179
— Теперь каждый сам за себя, — добавил папа, и его голос стал горьким. — Если войска не справились со всем своим оружием, то горстка выживших — это не помощь. Это маяк для тех, кто охотится. Нас найдут быстрее, если мы соберёмся вместе. Нужно уходить. Быстро и тихо. Дальше от города.
— Но мы же вернёмся? — спросила я. — Когда всё закончится? Мы вернёмся и поможем им?
Папа посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
— Вернёмся. Обязательно.
Я посмотрела на окно. Там уже никого не было. Только тёмный проём.
Мы пошли дальше. Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На тёмные пятна, которых становилось всё больше. И старалась думать о хорошем. О том, как мы вернёмся домой. Как заберём Бублика. Как всё снова станет нормальным.
---
В парке мы остановились передохнуть. Папа достал свои старые часы с компасом на ремешке. Открыл крышку, посмотрел. И нахмурился.
— Что такое? — спросила мама.
— Стрелка крутится, — сказал папа. — Как бешеная. Во все стороны.
Я заглянула через его плечо. Компас действительно вёл себя странно. Стрелка не показывала на север. Она дёргалась, дрожала, вращалась, как будто сошла с ума. Как будто сам север исчез.
— Может, сломался? — спросила я.
Папа покачал головой. Ничего не сказал. Просто убрал часы в карман. Но я видела, как на его лбу появилась новая морщинка. Та самая, которая появлялась, когда он не мог решить сложную задачу на работе. Когда что-то шло не так.
---
Мы шли до самого вечера. Ноги у меня гудели, живот урчал от голода. Солнце уже садилось, когда мы вышли к окраинной улице с гаражами и маленькими магазинчиками. И тут я увидела его.
Хлебный ларёк.
Небольшой, с решёткой на окне. Дверь была приоткрыта. Рядом валялись пустые коробки и упаковки. Видимо, его уже грабили в первые часы паники.
— Там можно переночевать, — сказал папа. — И проверить, есть ли что съестное.
Внутри царил беспорядок. Полки полупустые, батоны зачерствели и покрылись плесенью, пакеты с булками валялись на полу. Но холодильник работал. Гудел тихо, как родной. И морозильный ларь тоже. Папа нашёл в подсобке маленький бензиновый движок. Он тихо подвывал в углу, и от этого звука мне стало немного спокойнее. Как будто мы не одни. Как будто что-то ещё работает в этом мёртвом городе.
— Свет не включаем, — предупредил папа. — Ни в коем случае. Только фонарик.
В подсобке было тесно, но уютно. Пахло мукой и сухим хлебом. Я нашла пачку сухарей, немного помятых, но целых. Пакет чипсов. И бутылку жёлтой газировки. Открыла, глотнула. Холодная, сладкая, шипучая. Пузырьки защекотали в носу, и я чуть не чихнула.
— Лучше бы сок взяла, — вздохнула мама. — Эта гадость желудок испортит.
— Зато сладко, — пробормотала я, отхлёбывая ещё глоток.
Сахар ударил в голову, и на секунду стало почти хорошо. Почти как раньше. Когда мы ездили на пикник и пили газировку из банок. Когда папа смеялся, а мама не смотрела в одну точку пустыми глазами.
Я устроилась на полу, на мешках с мукой. Они пахли хлебом и немножко пылью, но были мягкими. Мама укрыла меня старой курткой, найденной в подсобке. От неё пахло чужим человеком и бензином.
Я закрыла глаза. Попыталась представить, что я дома. В своей кровати. Рядом Бублик. За стеной — голоса родителей. Не испуганные, не напряжённые. Обычные. Родные. Скоро мы вернёмся, и всё будет как раньше.
Но в ушах стоял только гул движка. И тишина мёртвого города за тонкой стеной.
И тут я вспомнила.
Бублик.
Он остался там. Дома. На моей кровати. Один. В тёмной, пустой квартире. Ждёт меня.
А вдруг мы не вернёмся? Вдруг что-то случится, и мы не сможем забрать его? Вдруг он так и будет сидеть там, в темноте, и ждать, и ждать, и ждать, а я никогда не приду?
Я зажмурилась сильнее. Отогнала эту мысль. Нет. Мы вернёмся. Папа обещал. Папа всегда выполняет обещания. Завтра или послезавтра, или через неделю — но мы вернёмся. И Бублик снова будет со мной.
Слёзы всё равно потекли. Горячие. Тихо. Я уткнулась лицом в мешок, чтобы мама с папой не услышали. Плечи тряслись. В горле стоял ком.
— Бублик… — прошептала я в ткань. — Потерпи. Мы скоро вернёмся. Я обещаю.
Я плакала долго. Пока не уснула. И во сне я видела его. Моего плюшевого медведя с потёртым носом. Он сидел на моей кровати и смотрел в темноту.
И ждал.
Ждал, что я вернусь.