Судьба

— Почему я была настолько слепа? Почему позволила уничтожить себя как личность?

Света начала делать снимки. Просто лавочка под первым весенним дождем. Небо в огромной луже растаявшего снега, птица, нахохлившаяся от ветра. Она фотографировала в разное время суток, при разной погоде. Играя со светом и тенью. И понимала, что то, что произошло с ней, произошло только к лучшему. Она стала оживать, стала дышать свободнее.

Света сменила номер телефона, удалила старый аккаунт из соцсети и завела себе новый. Она поставила фотографию, которую сделала в своей новой квартире, перед новым зеркалом. На фотографии не видно лица. Имя она написала вымышленное. Ей не хотелось, чтобы Глеб или Настя, или кто-то из общих знакомых наткнулись на ее профиль.

Прошло два месяца. Света почти не вспоминала старую жизнь, разве что иногда, просыпаясь среди ночи, ловила себя на мысли, что ищет рукой край кровати, где раньше спал Глеб.

Но это было редко. Чаще она просыпалась от света, заливающего комнату, и первым делом проверяла телефон — не пришёл ли новый заказ.

Она начала выкладывать снимки в свой анонимный аккаунт, не подписывая их и не ставя геолокации. Просто кадры: мокрая брусчатка, отражение фонаря в луже, старик, кормящий голубей на скамейке.

К удивлению, на них начали подписываться люди. Сначала десяток, потом сотня, а к концу второго месяца — почти три тысячи. В комментариях писали: «Этот свет пронзает», «Как будто я там стою и дышу этим воздухом».

Кто-то предложил купить фотографию для интерьера, и она, помявшись, назвала цену. Через час пришёл перевод.

Света купила ещё один объектив — портретный. Теперь она выходила на улицы в час, когда город только просыпается: в половине пятого утра, с термосом и камерой на шее.

Она фотографировала дворников, утренних бегунов, женщину, выгуливающую таксу в пустом парке.

В какой-то момент она поняла, что перестала считать деньги. Не то чтобы их стало много, но исчезла липкая тревога, что они закончатся. Она перестала проверять баланс каждый день, перестала отказывать себе в хорошем сыре или новой книге. Однажды она зашла в цветочный и купила себе букет пионов — просто так, потому что захотелось. Поставила их в глиняную кружку, потому что вазы ещё не было, и долго смотрела на них, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке.

В фотоателье её ценили за спокойствие и точность. Клиенты, приходившие на съёмку документов, часто просили её сделать «тот же самый портрет, что у коллеги в соседнем отделе», и она умела объяснить, почему на белом фоне лицо выглядит бледнее, а на сером — живее.

Через знакомого администратора она узнала, что в городском парке ищут фотографа для летней выставки «Город и люди». Она пришла с папкой распечаток, и куратор, женщина лет пятидесяти в очках с толстой оправой, долго молча перебирала снимки. Потом сняла очки и сказала

— Берём. Третий зал, двадцать работ. Срок — через месяц

Света вышла на улицу и впервые за много лет заплакала от радости — беззвучно, стоя у витрины магазина детских игрушек, где за стеклом крутился заводной пингвин.

Мысль о ребёнке теперь не пугала, а согревала. Она ходила на приёмы, пила витамины, купила маленький конвертик на выписку — нежно-голубой, хотя пол ещё не знала.

Иногда она замирала перед зеркалом и клала ладонь на живот, шепча

— Всё будет хорошо. У нас всё будет

Она выучила расписание трёх ближайших парков и знала, где в микрорайоне лучшая детская площадка — та, что с резиновым покрытием и горкой в виде ракеты.

Она даже подумывала купить коляску заранее, но вовремя остановилась: ещё рано, не к спеху. Главное, что теперь есть куда её везти.

Есть стены, есть свет, есть вера в то, что она справится. И впервые за долгие годы эта вера не казалась ей самообманом.