Судьба

Утром, когда врач принесла ей завтрак и тихо сообщила, что Настя уже дважды звонила и спрашивала, когда можно забрать подругу, Светлана лишь покачала головой. Она попросила медсестру принести её телефон из сумки и набрала номер Елены Сергеевны — своей старой знакомой из журнала, которая когда-то говорила, что в её издательстве всегда найдется место для талантливого фотографа.

Трубку сняли после третьего гудка. Света, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала, что развелась, что ей нужна работа, любая, хоть помощником в студии. Елена Сергеевна помолчала, потом вздохнула:

— Приезжай, поговорим. Время тяжелое, но для тебя, так и быть, посмотрю, что можно сделать

Света закрыла глаза и выдохнула. Маленький шаг, один из тысячи, но это была её победа.

Когда в палату влетела Настя с дежурной улыбкой на лице и пакетом апельсинов в руках, Светлана уже сидела на кровати, одетая и собранная. Лицо её было спокойным, почти бесстрастным — таким, каким она научилась держать его в самые трудные минуты замужества.

— Ну как ты, бедняжка? — затараторила Настя, ставя пакет на тумбочку. — Я так переживала! Врач сказала, всё прошло, но надо беречь себя, никаких нагрузок…

Света молча смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни упрёка — только пустота, которая говорила громче любых слов.

— Всё хорошо, — ответила она ровно. — Спасибо, что помогла. И спасибо, что оплатила.

Настя на мгновение замялась, будто почувствовала что-то неладное, но тут же списала это на последствия операции.

— Поехали ко мне, отлежишься, — предложила она. — Тебе сейчас покой нужен

— Нет, — отрезала Светлана, поднимаясь с кровати. — Я поеду в бабушкин дом, в деревню. Хочу сменить обстановку

Они вышли из клиники вместе. Солнце слепило глаза, совсем по-весеннему. Несмотря на мартовский мороз.

Настя ловила такси, болтая о каких-то пустяках, а Света смотрела на её профиль и с удивлением замечала, как изменилось её восприятие: вместо подруги она видела чужую, хищную женщину, которая улыбалась, пока за спиной рушились чужие жизни. Глеб, конечно, тоже получит своё — но потом. Не сейчас. Сейчас у неё есть цель: найти угол, родить ребенка и встать на ноги. Машина остановилась, и Настя открыла перед ней дверцу.

— Садись, подвезу до метро, а то ты бледная ещё

Света покачала головой:

— Нет, я пройдусь пешком. Мне воздух нужен

Она шагнула вперёд, чувствуя, как подошвы сапог касаются замерзшего асфальта, и впервые за долгое время улыбнулась — не Насте, а солнцу, ветру, и той крошечной жизни внутри себя, которую никто, и в первую очередь лживая подруга, не сможет у неё отнять.

Светлана шла по заснеженному тротуару, и каждый шаг отдавался в груди горькой свободой. Она миновала остановку, свернула в переулок, где снег ещё не успели расчистить, и остановилась, прислонившись к стене старого кирпичного дома. Только здесь, в тишине, она позволила себе заплакать — беззвучно, без надрыва, просто давая выйти тому, что копилось годами. Но слёзы быстро высохли.

В издательстве она получила отказ. Слезы снова навернулись, но она вытерла лицо рукавом пальто, достала телефон и открыла карту: до бабушкиного дома в Подмосковье было три часа на электричке, а потом ещё двадцать минут пешком через лес. У неё оставалось чуть больше десяти тысяч рублей на карте, и это всё, что отделяло её от пропасти.

В электричке она сидела у окна, смотрела, как мелькают серые деревни и сугробы, и прокручивала в голове разговор с Еленой Сергеевной.

Работа в журнале — это не просто деньги, это нить, которая свяжет её с прошлой жизнью, с профессией, которую она любила. Теперь придётся начинать с нуля, снимать свадьбы и корпоративы, а не обложки глянца. Зато это даст ей крышу над головой и возможность копить. Она открыла заметки и начала писать список: снять комнату, купить самую дешёвую коляску, найти врача, который будет вести беременность. Пальцы замерзли, но она не чувствовала холода.

Бабушкин дом встретил её запахом сырости и запустения. Ключ чудом сохранился под ступенькой старого крылечка — бабушка умерла пять лет назад, и дом стоял заколоченным. Света толкнула дверь, и та поддалась с протяжным скрипом. Внутри было темно, холодно, на полу лежал слой пыли, но печь была цела, а в углу стояла старая железная кровать. Она сняла перчатки, разожгла огонь из старых газет и щепок, и когда первые языки пламени лизнули дрова, ей показалось, что в груди тоже затеплился свет. Она не знала, как будет жить дальше, но впервые за долгое время чувствовала, что делает правильный выбор.

Через неделю она уже нашла работу: помощник фотографа в маленькой студии при торговом центре. Платёж был смешным, но она была рада и этому.