Судьба

Светлана продиктовала адрес и телефон Насти, лучшей подруги, с которой они дружили ещё с института. Игорь достал телефон, набрал номер и коротко объяснил ситуацию: «Подругу вашу чуть не убили. Сейчас привезу. Встретьте».

Он говорил так, словно это было в порядке вещей — спасать замерзающих женщин посреди ночи.

Света смотрела на его профиль, на седину в волосах на висках и чувствовала странную благодарность, перемешанную с усталостью. Она не знала, кто он, но доверяла ему больше, чем Глебу за все пять лет брака.

Через сорок минут внедорожник остановился у старой панельной девятиэтажки. Настя уже стояла у подъезда, накинув пуховик поверх пижамы.

Увидев Свету, она бросилась к ней, обняла и потащила внутрь, даже не взглянув на Игоря.

Светлана обернулась на пороге:

— Спасибо… я даже не знаю, как…

— Не надо, — перебил её Игорь.

Он достал из кармана куртки визитку и протянул ей.

— Если что-то понадобится — звони. Я недалеко живу, в этом районе.

Дверь автомобиля захлопнулась, и Светлана осталась в теплых объятиях подруги, Она разжала ладонь: визитка была чёрной, с серебряным тиснением — ' Свитов Игорь Витальевич. Охрана и безопасность'.

Она сунула её в карман и поднялась с Настей в квартиру. Не снимая пальто, села на кухонный табурет. Перед ней стояла кружка с чаем, а Настя суетилась у плиты, гремя заваркой.

— Ну рассказывай, — сказала подруга, садясь напротив. — Только по порядку. И без соплей. Мы с тобой не из тех, кто плачет, мы из тех, кто мстит.

Света горько усмехнулась. Она вытерла мокрые щёки и сделала глоток.

— Месть? — переспросила Света, провернув кружку в ладонях, словно пытаясь согреть не только руки, но и душу. — Нет, Насть. Месть — это слишком мелко для него. Он хочет, чтобы я сдохла от обиды, чтобы я рыдала и умоляла. А я не дам ему этого удовольствия. Я просто вычеркну его из своей жизни, как вычеркивают мусор из памяти телефона.

Она замолчала, глядя в темное окно кухни, где за стеклом кружился снег, хотя на дворе был уже март. В голове проносились обрывки воспоминаний — улыбка Глеба в день свадьбы, его холодные глаза сегодняшней ночью, слово «пустая», висевшее в воздухе. Но вместо того, чтобы сжаться от боли, Светлана вдруг почувствовала, как внутри нее разливается что-то твердое. Она подняла глаза на подругу и тихо, но уверенно произнесла:

— Завтра я найду адвоката. Я хочу развестись по всем правилам. И я хочу забрать всё, что причитается по закону. Квартиру, машину. Я не собираюсь уходить в никуда с пустыми руками. Я там пять лет пахала — его тылы прикрывала, дом вела, его мать ублажала.

Настя присвистнула, откинувшись на спинку стула.

— Вот это поворот. А я думала, ты будешь реветь неделями. — Она хитро прищурилась. — Значит, война?

— Война, — подтвердила Света, и в голосе её впервые за ночь появилась сталь. — Но не грязная. Умная. У него рычаги давления только на бабки, связи, на его драгоценный статус. А у меня — ничего, кроме правды. Но правда — это та ещё дубина, если уметь ею размахивать.

Они проговорили до рассвета. Настя, работавшая юристом в небольшой конторе, набросала примерный план действий: собрать документы, зафиксировать факт угрозы жизни, подать заявление о разводе с требованием раздела имущества.

Света слушала, кивала, но где-то на задворках сознания теплилась одна мысль, которую она не решалась произнести вслух. Она не просто хотела справедливости. Она хотела, чтобы Глеб проиграл по-крупному. Чтобы он, привыкший всё контролировать, вдруг оказался в положении жертвы. Это была не месть — это была жажда равновесия. Жажда доказать, что пустота бывает только в головах тех, кто не видит дальше собственного носа.

Но утро внесло свои коррективы.

Светлане стало плохо, и Настя вызвала скорую.

— Вы беременны — приговор врача, как гром среди ясного неба — срок четыре недели.

Светлана замерла, глядя на врача, который уже устал ждать её реакции и теперь просто смотрел, поджав губы. Слова повисли в воздухе, холодные и невесомые, как тот мороз, который едва не убил её несколько часов назад. Четыре недели. Четыре недели назад она ещё надеялась, ещё верила, ещё сдавала тесты, которые упрямо показывали одну полоску. А теперь, когда надежда умерла, когда её вышвырнули в снег, как ненужный хлам, природа решила сыграть с ней злую шутку. Или не злую. Света не знала, что чувствовать — радость или ужас.

Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё дрожащие, на живот, который пока был плоским и безразличным к драме, развернувшейся вокруг. Ребёнок от Глеба. От человека, который назвал её пустой, который высадил её в тридцатиградусный мороз, который не захотел иметь с ней ничего общего именно из-за того, что внутри неё теперь билось крошечное сердце. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что Света почувствовала, как губы сами собой растягиваются в горькой усмешке. Она подняла глаза на врача и спросила ровным, почти механическим голосом

— С ребёнком всё в порядке? Доктор, скажите честно — не отразился ли на нём этот стресс и переохлаждение?

Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами, вздохнул и убрал очки в карман халата

— Пока угрозы нет, но организм на пределе. Вам нужен полный покой, витамины, наблюдение. И никаких нервных потрясений, даже если очень хочется кому-то что-то доказать.

Он посмотрел на неё поверх стетоскопа, и в его взгляде читалось: «Слышишь меня?». Света кивнула, но внутри неё уже закипал не гнев, а что-то холодное и расчётливое, как лёд на трассе. Покой будет, но только после того, как она расставит всё по местам. Она не позволит этому ребёнку родиться в тени презрения отца, который даже не узнает о его существовании. Или узнает? В голове завертелся калейдоскоп планов.

Настя ждала в коридоре, прикуривая уже третью сигарету под табличкой «Не курить». Увидев Свету, она затушила окурок о подоконник и подскочила

— Ну что там? Ты зелёная вся, бледная… Серьёзно что-то?

Света взяла подругу за руку, отвела в дальний угол и, понизив голос до шёпота, сказала всего два слова

— Я беременна

Настя открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла. Глаза её расширились, и она зашипела, не в силах сдержать эмоции

— Ты шутишь⁈ Этот козёл… он же… он из-за этого… Боже, Света, ты будешь рожать? Ты хоть понимаешь, что это значит? Глеб, если узнает, сойдёт с ума. Он же на уши всё встанет, он же…вернется к тебе…

В последней фразе Насти прозвучало сожаление…или Светлане просто показалось?