Страница 5 из 81
Глава 2
Следующее утро началось без сигнализации и воплей за стеной, что уже хорошо. А еще хорошо, что у меня есть «пятак», полученный от Зубова, — это какая-никакая возможность для маневров. Отправляюсь на рынок у Дорогомиловской заставы. Среди груды старой электроники нахожу то, что искал: планшет семилетней давности, устаревшая модель. Корпус в царапинах, но экран цел. Система загружается с трудом, но загружается. Главное — на корпусе те самые железные ползунки-фейдеры, чтобы физически отключать Wi-Fi и сотовый модуль. Никакого «заводского шифрования», конечно, нет. Просто старый, никому не нужный планшет, который нельзя отследить на расстоянии, потому что его модули связи — одно название. Да и никто не станет взламывать устаревшую модель, когда вокруг полно более лакомых целей.
Короче, для моих задач — смотреть сканы документов и делать заметки в офлайне — его хватит.
Смотрю на тонкую, обрывистую нить равнодушия, которая тянется от продавца к ящику с планшетами. Сто процентов планшет здесь годами пылится.
Продавец, грузный недовольный мужчина, слишком долго разговаривает по телефону, явно ругаясь с кем-то. К телефону от него тянутся серые нити раздражения.
Собираю капли энергии и жду, пока он закончит.
— Этот сколько стоит? — спрашиваю максимально нейтрально.
Продавец смотрит на мою заношенную куртку. Нить презрения возникает немедленно и сразу становится толще других.
— Два косаря, — бурчит он, возвращаясь к своему телефону. — Не торгуюсь.
Я и не спорю. Вместо этого кладу планшет обратно в ящик и делаю вид, что ухожу. Мне нужно вызвать у него цепочку мыслей, что-то типа: «Он уходит. Деньги уплывают. Этот хлам тут годами валяется. Лучше хоть что-то, чем ничего».
Он кричит мне вслед:
— Ладно, давай полтора. С ходу.
Я оборачиваюсь, но не сразу подхожу. Беру паузу, давая нужной цепочке мыслей закрепиться в нем. Потом возвращаюсь и снова беру планшет в руки.
— Косарь двести, — говорю спокойно, глядя не на него, а на экран, включая устройство. — Батарея еле живая, модель снята с поддержки, корпус в царапинах. У тебя его и за сто никто не купит.
— Полтора, и это даром! — уже без прежней уверенности говорит продавец.
— Косарь. — Я тянусь за кошельком, давая понять, что это мое последнее слово. — Или эта хрень скоро сама превратится в пыль здесь у тебя.
Продавец явно борется с собой. Это и без нити понятно, но и нить своим дрожанием это подтверждает. Он колеблется.
— Охренеть дела, — сдается он, с досадой машет рукой. — Забирай, забирай своего уродца. Деньги-то есть?
Извлекаю тысячу рублей и отдаю ему. Он сует деньги в карман, даже не посмотрев, и тут же утыкается в свой телефон, уже забыв о моем существовании. Его нить ко мне обрывается.
Заворачиваю планшет в газету и иду прочь.
Еду беру простую, калорийную: армейские сухпайки с рынка, воду, энергетические батончики. Косаря на полтора набрал при этом, однако. Мое тело — слабое звено, и его нужно поддерживать. И развивать, как и Дар. А не пихать в него дрянь вроде лапши. В кармане теперь итого — две пятьсот. Негусто.
За пищей для своего Дара отправляюсь в другое место.
Киевский вокзал встречает меня гудками поездов и гулом голосов. Нахожу свободную скамейку, и погнали. Вот молодой лейтенант в парадной форме — от него тянется толстая алая нить тоски к дому, к семье, оставшейся где-то далеко от столицы. Девушка в скромном платье, встречающая пожилого мужчину в дорогом костюме, — серая дрожащая нить страха и вынужденного почтения.
Каждая замеченная мной нить — это эмоция. Он едва ощутима, когда человек один. И гораздо ярче, когда между людьми образуется связь. Но любая эмоция выделяет энергию. И я поглощаю ее — каплю за каплей. Мой Дар, Дар Артема, если быть точнее — он ведь не просто ментальный. Я поглощаю энергию связей между людьми, хоть и поглощать ее мне очень сложно. Этот навык требует развития, и я усиленно тренирую его.
Но я был бы не я, а точнее, не был бы я Арателем, если бы не поставил себе здесь более масштабную цель: поднять свой статус. И начнем вот с чего: на сегодня я наметил себе найти тех, кто, как и я, не принадлежит к знатным родам, но проявляет необычные способности. Причем публичные библиотеки и интернет для такой цели бесполезны — там все тщательно отфильтровано. Ответы могут быть только в одном месте — в Государственном историческом архиве, который в народе до сих пор называют «Хрониками» по старой привычке, хотя газеты там уже лет пятьдесят не хранят. Это гигантское хранилище бумажных документов, куда редко заглядывают магические цензоры: слишком уж объемный и пыльный это труд — копаться в рукописных отчетах столетней давности.
Сам архив я нашел по счастливой случайности: его адрес значился в списке пунктов доставки нашего курьерского сервиса. Старое здание из красного кирпича, спрятанное в тихом переулке недалеко от Арбата. На мраморной табличке у входа выбито: «Хранилище документов Московской губернии. Основано в 1873 году». Солидно и неприступно.
Внутри тихо, не считая тиканья напольных часов. За стойкой пожилой архивариус в мундире. Его серые глаза глядят на меня поверх очков.
Я протягиваю ему документ Артема — «Вид на жительство лица без родового статуса». Это серая пластиковая карта с выбитым номером и моим унылым фото.
Архивариус берет ее с таким видом, будто трогает что-то грязное. Вставляет в старый терминал. Раздается противный писк.
— Временный пропуск. Зал вторичных документов… — Он достает из стола бланк бумажного пропуска и начинает заполнять его перьевой ручкой. — Делать пометки — только карандашом. Копировать — запрещено. Пользоваться любыми электронными устройствами — запрещено. Каталог — бумажный. При выходе — досмотр. Нарушите правила… лучше не нарушайте. Все понятно?
Его тон не оставляет сомнений: таким, как я, здесь не рады. Архив — вотчина аристократии и их слуг, а не курьеров, возомнивших себя генеалогами.
Я молча киваю. Он с неохотой протягивает бланк и мутным взглядом указывает вглубь зала — в сторону лестницы, ведущей в подвальное помещение.
Зал вторичных документов — большое подземное хранилище с низкими сводчатыми потолками. Длинные стеллажи с папками. И я здесь один, по ходу.