Страница 286 из 374
Конечно, Веничка представляет собой апофеоз иронического мессианства, которое в данном случае вырастает на почве, отличной от плутовского мифа. Именно юродство понимается Ерофеевым как форма мессианства – монолог Венички насыщен оксюморонными микропроповедями, написанными ритмической прозой. Ему кажется, что он повторяет путь Христа – как, собственно, и положено юродивому.
Весь сотрясаясь, я сказал себе: «Талифа куми!» То есть встань и приготовься к кончине. Это уже не «талифа куми», то есть «встань и приготовься к кончине», – это «лама савахфани», то есть «для чего, Господь, ты меня оставил?»
«Для чего же, все-таки, Господь, Ты меня оставил?»
Господь молчал (121).
Однако, если рассматривать Веничку как юродивого, особенно заметным становится
иронический характер
его мессианства, причем его ирония носит постмодернистский характер. Горичева видит существо постмодернистского гротеска в философской апофатике: «От „отсутствия Бога“ к инкарнированному ничто»
514
[Горичева Т. Указ. соч. С. 56.]
. Юродская «служба кабаку» (если использовать выражение Ольги Седаковой
515
[«…в своем роде возвышающей страстью был Венин алкоголь. Чувствовалось, что этот образ жизни – не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба Кабаку? Мучения и труда в ней было несравненно больше, чем удовольствия» (Седакова О. Из «Несколько монологов о Венедикте Ерофееве» // Театр. 1991. № 9. С. 98). См. также: Седакова О. Венедикт Ерофеев. Москва – Петушки (Для альманаха «Круг чтения 1995»). URL: http://kirovsk.narod.ru/culture/ludi/erofeev/articles/sedakova.htm.]
) у Ерофеева в полной мере апофатична.
Ироническая неадекватность
и даже симулятивность замещения Бога водкой, несомненно, подчеркнута у Ерофеева и контрастом между названиями коктейлей, ритуалами их приготовления, их невероятными ингредиентами и комизмом сравнения очередной дозы кориандровой со стигматами святой Терезы и прочими веселыми кощунствами. Водка, понятно, не тождественна Богу, но именно в силу нетождественности замещения воплощает его
отсутствие
.
Важно подчеркнуть, что «юродские» мотивы передают
серьезность
Веничкиных поисков трансцендентного, целенаправленность его движения к Богу. Но, конечно, трансцендентное и Бог в «Москве – Петушках» не являются готовыми данностями. Они создаются повествователем и протагонистом в процессе их поисков. На трансцендентное измерение указывает не столько водка, сколько разрывы в бытии и сознании, ею производимые. Именно трансцендентной семантике разрывов, в равной мере производимых (и ритмизируемых) письмом и пьянством, посвящен один из квазифилософских фрагментов – описание икоты как эпифании. В этом фрагменте пьяная икота – как цепочка непредсказуемых спазматических разрывов – уравнивается с Божьей Десницей, причем переход от икоты к Богу нарочито сглажен стилистически:
…
она
[икота] неисследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого – тоже нет. Мы – дрожащие твари, а
она
– всесильна.
Она
, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы.
Он
непостижим уму, а следовательно, Он есть (54).
Здесь – как, впрочем, и в ряде других фрагментов, касающихся не-видения и особенно темноты и черноты, – угадывается интертекстуальная отсылка к трактату христианского мыслителя V–VI веков Псевдо-Дионисия Ареопагита «О мистическом богословии», имевшему широкое хождение в московском самиздате 1960–1970‑х (Горичева также упоминает этот трактат, говоря о философской апофатике). В этом трактате утверждается мысль, что «путем отказа от всякого знания мы соединяемся с неведомым…»
516
[Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии // Дионисий Ареопагит. О божественных именах. О мистическом богословии. Вступ. ст., подгот. текстов и русский пер. Г. М. Прохорова. СПб.: Глаголъ, 1994. C. 348.]
– то есть с Богом. Псевдо-Дионисием изложены основы апофатического богословия, согласно которому Бога полнее всего представляет тьма, «пресущественный сумрак, скрываемый всяческим светом, связанным с сущим»
517
[Там же. С. 353.]
:
Моисей, когда видел место, где стоял Бог, был тогда отстранен как от видимого, то есть от всего чувственного, так и от умозрительного, то есть от всего словесного… и лишь тогда в сумрак вошел, то есть в окружающее Бога неразумение, где, смежив око всякого разумного восприятия, оказался в умственном неосязании и неведении, поскольку Бог – за пределами всякого разумного восприятия
518
[Там же. С. 347.]
.
Очевидна связь между пьянством Венички и предлагаемой в трактате логикой познания Бога путем «отъятия» (притом что Псевдо-Дионисий, как и много веков спустя Веничка, оперирует категориями пьянства и похмелья как метафизическими
519
[«А в „Символическом богословии“ я объяснил, почему к Богу в Писании прилагаются наименования явлений чувственно воспринимаемой действительности, а именно: что означают священные изображения Божественного тела, членов и органов; что такое Божественные селения и небеса; что означают Божественные гнев, скорбь и ненависть, опьянение и похмелье, клятвы и проклятия, сон, бодрствование и еще многие священные образы символического описания Божества» (Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии. С. 359).]
). Пьянство позволяет Веничке достигать «умственного неосязания и неведения» и тем самым погружаться во тьму, понимаемую как явление Бога
520
[Есть в поэме и представитель «катафатической» философии: «Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: „А! Хорошо пошла, курва!“ А умный-умный выпьет и говорит: „Транс-цен-ден-тально!“ И таким праздничным голосом!» (27)]
. Не случайно рецепты фантасмагорических коктейлей, следующие непосредственно за апофатическим рассуждением об икоте, производят эффект сродни описанному Псевдо-Дионисием состоянию Моисея в «окружающем Бога неразумении»
521
[Дионисий Ареопагит. О мистическом богословии. С. 343.]
:
Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса, с расстояния полутора метров, плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет (59).