Страница 283 из 374
Или «Восьмая азбука (про дядю)»: «А мой дядя самых честных правил / Ба, твой дядя самых честных правил / Вот, у него дядя самых честных правил / Где дядя самых честных правил?» и так далее до конца алфавита. В спектакле «Я. Другой. Такой. Страны» (2017), поставленном Дмитрием Егоровым с труппой Красноярского драмтеатра им. Пушкина, эту азбуку разыгрывают сразу несколько «Пушкиных», каждый из которых настаивает на том, что это он, и только он – «дядя самых честных правил».
Не менее авангарден и «Пушкинский безумный всадник» (1970‑е), в котором Пригов полностью переписывает «Медного всадника», меняя все эпитеты на «безумный». Из этого раннего проекта вырастает его «Евгений Онегин Пушкина» (1992), который сам автор называл: «один из самых моих амбициозных проектов». Суть проекта состояла в переписывании
всего
текста «Евгения Онегина» с заменой
всех
эпитетов либо на «безумный», либо на «неземной».
Как сам Пригов указывает в Предуведомлении, замысел «Евгения Онегина Пушкина» восходит к 1970‑м, когда такой акт переписывания понимался бы как перенос Пушкина из поля официальной культуры в пространство самиздата. Осуществленный, однако, в начале 1990‑х, проект приобрел совершенно иной смысл. С одной стороны, Пригов подчеркивает монашеское служение
священному тексту
, который, как знает автор, после его переписывания вряд ли будет кем‑то прочитан целиком:
Наружу сразу же выходит аналогия с терпеливым и безымянным восторгом монастырских переписчиков. В наше время это работает, работает. Буквально несколько лет назад не работало, а сейчас – работает. Неожиданно обнаруживаются как бы смирение и благоговение, как качества маркированного и отмечаемого с благосклонностью литературного поведения
494
[Там же. С. 564.]
.
С другой стороны, замена пушкинских эпитетов на «безумный» и «неземной» порождает эффект, который сам Пригов определяет как
лермонтизацию:
…он, текст то есть, как я люблю это теперь называть, он лермонтизирован. То есть он как бы прочитан глазами последующей (естественно, последующей после Пушкина) превалирующей романтической традиции (в смысле, Чайковского)
495
[Пригов Д. А. Места: Свое/чужое. С. 564–565.]
.
Благодаря «лермонтизации» Пригов разворачивает потенциал, скрытый в пушкинском оригинале и уже раскрытый всей последующей романтической традицией. Совмещая оригинал и то, как он запечатлен культурой, автор «Евгения Онегина Пушкина» добивается яркого комического эффекта:
Безумный дядя честных правил
Когда безумно занемог
Безумствовать себя заставил
Безумней выдумать не мог
Его безумная наука
Безумная какая скука
Сидеть безумно день и ночь
Не отходя безумно прочь
Безумно низкое коварство
Полубезумных забавлять
Его безумно поправлять
Безумно подносить лекарство
Безумно думать про себя
Безумие возьмет тебя
496
[Там же. С. 566.]
Пригов воссоздает или, вернее, симулирует безличный процесс апроприации пушкинского текста романтической традицией, которая, собственно, и определит дальнейшее функционирование «Евгения Онегина» в русской (да и мировой) культуре. Присвоенный традицией текст не только утрачивает авторство, но и становится абсурдным («безумным»), одновременно воплощая возвышенное («неземное»). Усвоение оригинального пушкинского текста культурой и его канонизация в качестве поэтического образца, таким образом, достигаются путем стирания субъектности и разрушения смысла. Масштабность проекта переписывания «Евгения Онегина» Приговым соответствует
работе истории
– или, вернее, предлагает ее действующую модель.
Собственно говоря, перед нами наиболее чистый – на русской почве – пример того, что Ги Дебор и другие участники «Ситуационистского интернационала» (1957–1973) называли
détournement
– слово, одновременно обозначающее отклонение и повторение. Основанный на таком воспроизводстве культурных стереотипов, при котором они превращаются в саморазрушительную самопародию,
détournement
, по Ги Дебору, представляет собой противоположность цитирования.
Détournement
, считал он, формирует
язык, пригодный для критики тотальности, для критики истории. Это не «нулевая степень письма» – а ее противоположность. Не отрицание стиля, а стиль отрицания <…> Определяющей чертой
détournement
является наличие
дистанции
по отношению ко всему, что превратилось в официальную истину <…>
Détournement
… есть подвижный язык антиидеологии
497
[Debord G. The Society of the Spectacle. New York: Zone Books, 1995. P. 144, 145.]
.
Путем
détournement
Пригов деконструирует не только (и не столько) Пушкина, сколько работу традиции, и в особенности
романтической
традиции, – которая, напомним, у Синявского вступала в симбиотические отношения с трикстерским тропом, образуя новую модель авторства. Пригов же, с одной стороны, подчеркивает обезличивающий эффект романтической традиции, а с другой – не только не преодолевает, но и методически утрирует его. Сам же прием
détournement’a
в его исполнении превращается в трикстерское перевоплощение, которое одновременно вносит клоунаду в текст «высокой культуры» и преподносит сакральное в виде снижающего перформанса.
Именно в этой точке возникает наиболее радикальная бифуркация между трикстерством Пригова и Синявского. Программное трикстерство Пригова включает не только медиацию и особую сакральность, но и мощный, всепроникающий перформатизм, который охватывает практически все сферы деятельности автора (так трансформируется трикстерская гиперперформативность и двойная репрезентация). В свою очередь, этот тотальный перформатизм порождает сильный эффект трансгрессии, также структурно необходимый для актуализации трикстер-тропа.
Однако, как замечает И. П. Смирнов:
Пародия, выступавшая начиная с мифов о трикстерах как parodia sacra, теряет в творчестве Пригова свою «ауру», которую она удерживала и тогда, когда имела мишенью мирское искусство с его претензией представлять собой квинтэссенцию творчества
498
[Смирнов И. П. Быт и бытие в стихотворениях Д. А. Пригова // Неканонический классик. С. 97.]
.
Эта мысль в полной мере относится к сопоставлению Синявского и Пригова: заменяя романтическую составляющую ситуационистским
détournement