Страница 213 из 374
Костя-музыкант
Леонид Утесов, артист и музыкант, создатель «Теа-джаза», играет главную роль в первом фильме Григория Александрова по сценарию Николая Эрдмана и Владимира Масса «Веселые ребята». Его Костя-музыкант – народный самородок, пастух, поначалу учащийся играть на скрипке, а в конце завоевывающий сцену Большого театра с эксцентричным джаз-бандом. Римгайла Салис в исследовании комедий Александрова подробно описала дискуссии, окружавшие фильм, и то неприятие, которое вызывали его открытая ориентация на модель американской музыкальной комедии и принципиальная «безыдейность»
398
[См.: Салис Р. «Нам уже не до смеха»: Музыкальные комедии Григория Александрова / Авториз. пер. с англ. В. А. Третьякова. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 63–65. Далее ссылки на это издание указываются в скобках после цитаты.]
. Песни из фильма лишены коммунистической риторики, за исключением самой первой – песни о песне, которая «строить и жить помогает», на слова Василия Лебедева-Кумача; правда, первоначально песня помогала «жить и любить». Однако, как известно, этот новый текст появляется в последний момент и записывается поверх песни, обращенной к пастушьему стаду («Будь здорова, товарищ корова» и т. п.), отсюда несовпадения звука с движением губ Кости в первой сцене. Тем не менее в общем контексте советской культуры середины 1930‑х годов традиционный для американского музыкального фильма сюжет признания артиста, начинающего с безвестности, неизбежно приобретал идеологические черты. Об этом, например, пишут Евгений Добренко и Наталья Джонссон-Скрадоль:
«Свистопляска» на «академической сцене» и хохот зала, переходящий в гром рукоплесканий, должны были символизировать победу над классикой. Музыкальный коллектив «Дружба», который наконец «дорвался до Большого театра», – это своеобразная модель «овладения» классикой. Модель, однако, уходящая в прошлое. Здесь еще сохраняется «нигилистическое, наплевательское отношение к классическому наследству», неприемлемое в сталинской культуре. Музыка здесь еще (или уже) не отдифференцирована: конфликт между джазом и классикой почти не проявлен: классика совершенно мертва. Джаз как будто заполняет пустующее пространство – ему ничто не противостоит, кроме приверженных классике «мещан»
399
[Добренко Е., Джонссон-Скрадоль Н. Госсмех. С. 726.]
.
По мнению исследователей, поворот к массовым вкусам, обозначенный «Веселыми ребятами», прямо подготавливает начавшуюся вскоре идеологическую кампанию против «формализма и натурализма». Несмотря на общую убедительность предлагаемой логики, «Веселые ребята» не вполне укладываются в эту концепцию, поскольку Костя в начале фильма с удовольствием играет Бетховена, а джаз вряд ли можно принять за «народное» искусство – по крайней мере, в СССР; не случайно довольно скоро джаз начинают преследовать как проявление формализма и буржуазных влияний. К тому же, как замечает Р. Салис: «Противопоставление классической музыки джазу и элитарной культуры культуре популярной всегда было частью базового синтаксиса мюзикла, так как этот жанр обосновывает и утверждает себя в пропаганде популярных музыкальных форм» (70–71).
«Веселые ребята» представляют собой образец
инструментализации трикстера,
которая происходит, главным образом, не внутри произведения, а в общекультурном контексте. Сам характер Кости-музыканта в фильме строится по модели трикстера, окруженного ореолом мифологических ассоциаций. В высшей степени выразителен его первый проход по деревне в окружении стада животных и армии мальчишек, вооруженных музыкальными инструментами. В накидке из овечьей шкуры, на фоне виноградных гроздей, он выглядит как греческий бог со своей свитой, а вернее армией. Армия эта состоит из коров, овец и свиней, носящих человеческие имена и отзывающихся на них во время пародийно-военной переклички. Безымянными остаются юные фавны-музыканты, но их присутствие оправдывает призыв «петь и смеяться, как дети». В контексте фильма «мы» не относится ко всему советскому народу, как это станет подразумеваться впоследствии, а охватывает пеструю свиту советского Диониса. Правда, позднее Лебедев-Кумач допишет куплеты к песне Кости (уже вне фильма), что изменит ее содержание. Р. Салис замечает:
…поздняя версия марша задает иерархическую парадигму сталинской культуры: обычные граждане – и «хозяева земли», и потенциальные герои, которые в то же время на уровне сознания всегда остаются детьми, полностью подчиненными Великому отцу-руководителю (96).
Рис. 4. Костя-музыкант (Л. Утесов), герой-трикстер из «Веселых ребят». Режиссер Г. Александров. Сценарий: В. Масс, Н. Эрдман, Г. Александров. Оператор В. Нильсен
Конечно, Костя – не бог, а именно трикстер, пародийно похожий на бога. Не случайно, когда Лена, принадлежащая к привилегированному кругу не то нэпманов (хотя какие могут быть нэпманы в 1934 году?), не то советской элиты, хочет с ним познакомиться, думая, что он иностранный дирижер, Костя разражается неудержимым смехом: во время купания ему в плавки забралась рыба, которая теперь вызывает щекотку. Однако смех звучит в ответ на вопрос об имени – и значит,
замещает
Костино имя. Впрочем, и его настоящее имя – Потехин, от «потеха», веселье. Константин Потехин – постоянно веселый.
Как и положено трикстеру, Костя воплощает лиминальность, занимая в первом эпизоде промежуточное положение между миром природы (стадо) и культуры (музыка), и эта лиминальность выражается в комическом вторжении стада в жантильное пространство элитного санатория с псевдоклассическими статуями. Во-вторых, спектакулярность Кости передается не только тем фактом, что он становится профессиональным артистом. Во втором эпизоде фильма, приехав в Москву, он обманом проникает в Большой театр, где его по ошибке принимают за знаменитого режиссера, и жесты Кости, обращенные к сидящей в зале девушке, воспринимаются мегаоркестром с десятком одних только роялей как дирижерские указания.
Наконец, Костя в высшей степени трансгрессивен, и его трансгрессивность резонирует с разноуровневыми трансгрессиями в ткани фильма. Римгайла Салис пишет о сценах с участием Кости и его музыкантов – музыкальной драке и музыкальной процессии с катафалком: