Страница 194 из 374
Глава 7
Трикстер в соцреализме
Трикстеры-при-власти
Все трикстеры, о которых мы говорили до сих пор, либо находятся в оппозиции к политической власти, либо представляют ее альтернативный вариант. Но в советской культуре (и не только в ней) оформился тип трикстера, который либо
служит
власти, либо ее
репрезентирует
. Эта фигура заведомо двусмысленна, поскольку сохраняет трикстерскую субверсивность, парадоксально соединяя ее с лояльностью по отношению к власти, что часто делает такого трикстера ярким воплощением цинизма.
Трикстеры-при-власти
были уже у Достоевского: именно таковы, например, Федор Павлович Карамазов («Братья Карамазовы») или Петруша Верховенский («Бесы»). Они явственно соединяют моральную трансгрессию с комической перформативностью. За каждым из них стоит определенная властная парадигма: традиционно-аристократическая— за первым
367
[Не случайно Игорь Немировский находит в Карамазове-пэре пародийную репрезентацию Пушкина. См.: Немировский И. Федор Павлович Карамазов – человек пушкинской эпохи // Немировский И. Пушкин – либертен и пророк: Опыт реконструкции публичной биографии. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 313–337.]
, революционно-террористическая – за вторым. Другой тип такого трикстера может быть обозначен как
гиперконформист
. Такой персонаж стремится стать частью элиты и с виртуозной ловкостью приспосабливается к меняющимся обстоятельствам и разным покровителям, тем прокладывая себе дорогу во власть. В русской культурной традиции этот характер наиболее ярко представлен Глумовым из пьесы Александра Островского «На всякого мудреца довольно простоты». В этой замечательной пьесе, чья сценическая история помещает ее рядом с такими признанными шедеврами, как «Горе от ума» и «Ревизор», главный герой проявляет чудеса конформизма, пародийно преувеличивая пороки своих покровителей, и одновременно язвительно критикует патронов в своей записной книжке – обращаясь при этом к зрителю.
Хотя трикстер-при-власти / гиперконформист, как и другие типы советского трикстера, вбирает в себя разные традиции, все же в главных чертах он опирается на дискурс придворного шута. Ведь шут, в отличие от карнавального клоуна или сказочного дурака, непременно является
спутником власти
. Отмеченная Бахтиным способность шута создавать «свой маленький мирок», подчиненный логике карнавальной культуры, осложняется тем, что этот «мирок» конструируется в поле власти и вступает с ней в двусторонние отношения. Наследуя придворным шутам, и трикстер-правитель, и шут-гиперконформист, как правило, воплощают эстетизированный, перформативный и, как правило, саморефлексивный цинизм. Каждый трикстер-при-власти может служить примером «инструментального разума», который, по Адорно и Хоркхаймеру, предполагает не только использование другого как средства для достижения эгоистических целей, но и парадоксальное самоуничтожение циника: «Он признает себя в качестве себя самого тем, что отрекается от себя в качестве Никто, он спасает свою жизнь тем, что заставляет себя исчезнуть»
368
[Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика Просвещения: Философские фрагменты / Пер. с нем. М. Кузнецова. М.; СПб.: Медиум; Ювента, 1997. С. 82.]
. Иначе говоря, для носителя инструментального сознания
самоотрицание является методом самосохранения.
Но трикстер-при-власти делает спектакль и из этого процесса, как демонстрируют, например, персонажи Евгения Шварца – Первый Министр в «Голом короле», Юлия Джули и Цезарь Борджиа в «Тени», Бургомистр в «Драконе», Министр-администратор и Король в «Обыкновенном чуде». Так, Первый Министр из «Голого короля» «открывает» метод гиперконформизма: он не просто циничен, его лесть королю, замаскированная под «грубую правду», производит
перформативный избыток
, она великолепно комедийна и, разумеется, становится формой сатиры, направленной против фашизма и вообще авторитарной власти. Но Первый Министр не только является сатирическим персонажем, он и сам смеется над падким на лесть королем, не сомневаясь в том, что реальная власть принадлежит ему самому.
Сходный перформативный избыток обнаруживается и в других пьесах Шварца. Например, в знаменитом «Драконе» Бургомистр изображает безумие, извергая при этом фонтан смешных нелепиц:
Бургомистр.
Поздравляю вас, у меня легкое помешательство. (
Упирает одну руку в бок, другую изгибает изящно
.) Я – чайник, заварите меня! <…> За последние полчаса на мне переменили три смирительные рубашки.
(Зевает
.) Не знаю, к дождю, что ли, но только сегодня ужасно разыгралась моя проклятая шизофрения. Так и брежу, так и брежу… Галлюцинации, навязчивые идеи, то, се. (
Зевает.)
<…>
Ланцелот.
Чем могу служить?
Бургомистр.
В магазине Мюллера получена свежая партия сыра. Лучшее украшение девушки – скромность и прозрачное платьице. На закате дикие утки пролетели над колыбелькой. Вас ждут на заседание городского самоуправления, господин Ланцелот.
Бургомистр в полной мере соответствует роли шута при Драконе, шута, который после смерти патрона сам сядет на его трон. Как шут он, с одной стороны, дублирует и усиливает голос власти, а с другой – оборачивает властный дискурс в комическо-ироническую оболочку. В этой сцене якобы психиатрическое самоописание смешивается с деловым исполнением служебных функций. Вызов Ланцелота на позорное заседание городского совета, где ему будут выданы унизительно бесполезные «доспехи» и такое же оружие, Бургомистр представляет как проявление своего безумия, хотя и ему, и Ланцелоту, и зрителям ясно, что никакого безумия нет и в помине. Однако бессмысленная, на первый взгляд, болтовня Бургомистра создает пространство для актерской импровизации, которая легко превратит эту сцену в самодостаточную комедию. Среди абсурдистских высказываний Бургомистра таятся такие блистательные, хоть и циничные, афоризмы, как, например: «Лучшее украшение девушки – скромность и прозрачное платьице». Здесь, как и в других пьесах, избыток перформативности трансформирует циничного злодея в обаяшку-трикстера, смеющегося над ритуалами власти и собственным конформизмом.