Страница 161 из 374
Писахов идет еще дальше Чуковского по пути фольклоризации великого лжеца. Он окончательно превращает героя в
тип повествования
и полностью разрывает связь между мюнхгаузеновским дискурсом и европейским Просвещением. Более того, под пером Писахова «мюнхгаузиада» становится маркером культурного изоляционизма, гордого собственной обособленностью не только в пространстве, но и во времени. Несмотря на присутствие исправников и полицейских, Наполеона и японской войны, в мире писаховского Севера никогда не заканчиваются мифологические времена первоначал. Впрочем, с Кржижановским Писахова сближает все та же автореферентность: он создает мир, всецело производный от языка и языковых оборотов:
В стары годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают – до семисот бывало, да мы не очень верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было. На морозе всяко слово как вылетит – и замерзнет! Его не слышно, а видно. У всякого слова свой вид, свой цвет, свой свет. Мы по льдинкам видим, что сказано, как сказано. Ежели новость кака али заделье – это, значит, деловой разговор – домой несем, дома в тепле слушам, а то на улице в руках отогрем. В морозны дни мы при встрече шапок не снимали, а перекидывались мороженым словом приветным. С той поры повелось говорить: словом перекидываться. В морозны дни над Уймой морожены слова веселыми стайками перелетали от дома к дому да через улицу. Это наши хозяйки новостями перебрасывались. Бабам без новостей дня не прожить
321
[Писахов С. Сказки. Петрозаводск: Северо-западное кн. изд-во, 1989. С. 21.]
.
Писахов может быть прочитан как родоначальник целой стилистической традиции – которую трудно не связать с Мюнхгаузеном. Аналогии к писаховскому «Северному Мюнхаузену» обнаруживаются, например, в монологе Венички из «Москвы – Петушков» Вен. Ерофеева, посвященном путешествиям по Европе, общению с Луиджи Лонго, Сартром и Симоной де Бовуар и т. п. – монологе, пародийно совмещающем клише советской международной журналистики с интимностью интонации мемуаров Эренбурга. Аналогичным образом, мюнхгаузеновский дискурс
изнутри
обособляет сельский мир у деревенщиков – Белова в «Бухтинах вологодских», Шукшина в «Печках-лавочках». Эта функция мюнхгаузеновского дискурса – как основания определенного типа письма – сохраняет актуальность и у других авторов 1960–1980‑х годов: в прозе Юрия Коваля (также известен сценариями мультфильмов по Писахову и Шергину) – прежде всего, в его «Суере-Выере», Юза Алешковского («Николай Николаевич», «Кенгуру», «Рука») и, в известной степени, Василия Аксенова – от авантюрного романа «Джин Грин, неприкасаемый» (написанного в сотрудничестве с Григорием Поженяном и Овидием Горчаковым под коллективным псевдонимом Гривадий Горпожакс) до «Острова Крыма» с его мюнхгаузеновской картиной России, миновавшей советский период.
Во всех этих текстах, как и у самого Писахова, «производство» реальности из словесной игры обусловлено обособленностью «зоны рассказчика» от окружающего мира – географической, политической или культурной. Иначе говоря, изоляция становится почвой и даже трамплином для свободного полета фантазии. Таким образом этот Мюнхгаузен или, вернее, мюнхгаузеноподобные персонажи пересекают непреодолимые границы между социальными и культурными мирами. Так актуализируется жанровая «память» мюнхгаузеновских травелогов.
Надо сказать, что последняя функция мюнхгаузеновского дискурса вряд ли является специфически советской. Достаточно вспомнить гоголевского Хлестакова и его феерическое вранье о Петербурге. Думается, что семантика мюнхгаузеновской лжи в этом контексте непрямо, но достаточно отчетливо связана с мотивом безвластия: полет фантазии в данном случае компенсирует и одновременно оттеняет реально отсутствующие возможности, скованность и ограниченность свободы автора и исполнителя небылиц о дальних странах. Как видим, в советской интерпретации трикстер эпохи Просвещения постепенно становится комедийным воплощением
романтической
свободы или, вернее, тоски по ней. Именно свобода интеллекта и воображения, понятая как компенсация за отсутствие социальной свободы, выступает в мюнхгаузеновском тексте эстетическим оправданием лжи, придавая ей, хоть и в иронической модальности, несомненную культурную респектабельность.
Освобожденные от установки на правдивость, «фундаментально обманчивые» (по Делезу) нарративы укореняются в советской детской литературе 1930‑х годов. Именно они лежат в основе наиболее популярных прозаических (и не только!) книг этой эпохи. Они выпускались многотысячными тиражами и передавались из поколения в поколение. Они часто становились настолько узнаваемыми, что на их основе выпускались настольные игры, по ним снимались фильмы и мультфильмы, что, конечно, преумножало их славу, основанную, повторюсь, на триумфе буйного вымысла и бессовестного фантазирования. Я имею в виду прежде всего такие книги, как «Приключения капитана Врунгеля» (1937) Андрея Некрасова и «Старик Хоттабыч» (1938) Лазаря Лагина.
Заглавный герой повести Андрея Некрасова (1907–1987) – капитан Христофор Бонифатьевич Врунгель, имя которого отсылает к Колумбу, а фамилия соединяет «вруна» с идиоматическим врагом советской власти Врангелем и путешественником, бароном Фердинандом Петровичем Врангелем. Остающийся невидимым, но столь же идиоматический титул – барон, конечно, указывает на Врунгеля как на прямого наследника Мюнхгаузена.
Врунгель – безусловно, один из великих трикстеров советской эпохи. Не зря комментаторы этого романа И. Бернштейн, Р. Лейбов и О. Лекманов
322
[См.: Бернштейн И., Лейбов Р., Лекманов О.* Комментарий // Некрасов А. Приключения капитана Врунгеля. М.: Изд. проект «А» и «Б», 2017. С. 176–273. * Олег Лекманов внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.]
отмечают такое большое количество сюжетных перекличек «Врунгеля» с «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком». Михаил Свердлов обсуждает сходства и различия Врунгеля с другими великими трикстерами – и прежде всего с Мюнхгаузеном. По мысли исследователя, Врунгеля отличает «нелинейность вранья» – «отказ от его прямой, полезной направленности»
323
[Свердлов М. «Приключения капитана Врунгеля»: поэтика «без нагрузки» // Некрасов А. Приключения капитана Врунгеля. М.: Изд. проект «А» и «Б», 2017. С. 150.]