Страница 156 из 374
Если добро невозможно без зла, то и материализм бессмыслен без идеализма, факты не имеют веса без веры, разрушение будет тенью созидания, что определяет и соотношение большевизма и христианства, трикстера и власти. И догматическому христианству, и советскому безверию Воланд противопоставляет трикстерскую эстетику растраты, которая парадоксально обнажает те ценности, которые растрате не подлежат:
И фрачники и женщины распались в прах. Тление на глазах Маргариты охватило зал, над ним потек запах склепа. Колонны распались, угасли огни, все съежилось, и не стало никаких фонтанов, тюльпанов и камелий. А просто было, что было – скромная гостиная ювелирши, и из приоткрытой в нее двери выпадала полоска света. И в эту приоткрытую дверь и вошла Маргарита (5: 267).
Именно здесь, в скромных декорациях частной жизни, звучит гордый афоризм о рукописях, не подлежащих горению. Но власть не принадлежит и рукописям. Они лишь свидетельствуют о
прохождении
того неуловимого начала, которое на время наделяет автора властью над целым миром, рождающимся на страницах рукописи, и она покидает автора после окончания книги, как покинула Мастера.
Вся история булгаковских трикстеров представляет собой рискованный эксперимент. Трикстер сначала появляется у Булгакова как саркастический оттиск новой советской нормативности – цинической и лишенной всяких признаков этического суждения. Постепенно трикстер вырастает в двойника и антагониста власти – любой, а не только советской, и одновременно – в двойника художника. Придавая трикстерским перформансам эстетическое значение, Булгаков наполняет их дополнительным смыслом: все его шуты
испытывают
идею власти, так же как всякая идея испытывается в серьезно-смеховых жанрах, по Бахтину. Но они испытывают и власть художника, вернее, границы его власти. Результаты этих испытаний многообразны, и каждое произведение Булгакова высвечивает новый аспект этой двойной критики.
Логичным итогом этих поисков становится философская критика власти, осуществляемая Воландом и его свитой. С их точки зрения, любая власть иллюзорна, и их посещение сталинской Москвы выставляет это открытие на всеобщее обозрение. Воланд и его шуты уравнивают эстетические жесты (трата) с этическими (возмездие злу), то и дело подменяя одно другим. Эти трикстеры слишком далеки от какой бы то ни было нормативности. Ими разыгрывается модернистский оксюморон, комбинирующий демонизм с этикой, основанной на эмпатии.
Таким образом, булгаковские трикстеры служат лабораторным образцом для исследования отношений между властью, эстетикой и этикой. Результатом этих исследований становится релятивистская и одновременно нонконформистская мораль, напоминающая о европейских и американских модернистах, вроде Л.‑Ф. Селина и Генри Миллера. А также о булгаковском давнем антагонисте – Викторе Шкловском и его книгах 1930‑х годов (таких, например, как «Марко Поло», 1936). Возможно, именно поэтому, когда роман «Мастер и Маргарита» был наконец опубликован в СССР 1966 года, он немедленно стал культовой книгой. С поражением оттепели пали последние бастионы советского идеализма, и на их месте роман Булгакова засиял как веселый символ советского цинического разума.