Страница 137 из 374
Что тут было с секретарем и со всеми, трудно даже описать-такое восхищение. …Все собрались в восторге, что могут оказать помощь.
И вот список наших карьеристов:
1) Секретарь дал, смеясь, 8 червонцев.
2) Кассир – 3 червонца.
3) Заведующий столом личного состава – 2 червонца, мыло, полотенце, простыню и бритву (не вернул).
4) Бухгалтер – 42 рубля и три пачки папирос «Посольских».
5) Кроме того, брату Луначарского выписали авансом 50 рублей в счет жалованья (2: 643).
Как и все трикстеры, эти персонажи оксюморонны, но оксюморон заметен прежде всего на метауровне: при всей банальности афер Чичикова или Луначарского (см. книгу Фитцпатрик), их «цитатность» придает плутовству
эстетическое
значение. Плутовство этих персонажей становится эстетическим актом и уже поэтому трансгрессивно по отношению к нравам советских жуликов и приспособленцев. Неслучайно Чичиков появляется в советской Москве волею «шутника сатаны» (230), чем явно предвосхищает «Мастера и Маргариту»: их аферы, несмотря на прагматику, выглядят как
возмездие
советской системе, в которой бдительность сочетается с бюрократической слепотой («никто анкету не читал»), а грубость с подобострастием перед начальством. В этом смысле Булгаков в полной мере воспроизводит эффект, свойственный гоголевским трикстерам – Чичикову и Хлестакову, – которые совершают суд над обществом, не обладая никаким этическим превосходством над ним. К сожалению, в «Похождениях Чичикова» Булгаков не выдерживает этой логики, принимая на себя – автора – роль судьи, восклицающего (во сне): «Где миллиарды? Где народные деньги? Вор!! Взрезать его, мерзавца! У него бриллианты в животе!» (2: 241)
Плутовство как цитата, плутовство как эстетический жест
– соответствуют трикстерской логике репрезентации репрезентации; воспроизведения, с непременной иронической дистанцией, доминантных дискурсов и риторик. Но этот принцип трикстерства имеет и негативное значение. Именно оно выходит на первый план в «Собачьем сердце» при изображении Шарикова – нового человека, появившегося в результате имплантации человеческого гипофиза собаке. Шариков демонстративно
антиэстетичен,
особенно по контрасту с изысканным интеллектуалом и «жрецом» Преображенским. В Шарикове совершенно нет спектакулярности – хотя он, безусловно, комичен как клоун, пародийно воспроизводящий властную идеологию и не умеющий вести себя
не трансгрессивно
по отношению к культурным нормам интеллигентского дома Преображенского. Его шутовская, пародийная, телесно-перформативная репрезентация большевистской идеологии мотивирована тем, что перед нами, в буквальном смысле, человек-собака – то есть циник (и ни в коем случае не киник). Кроме того, Шариков безусловно
лиминален
, как существо, находящееся на границе между человеческим и животным миром. С лиминальностью связана и его
оксюморонность
: милый, добрый, хитроватый, но исполненный благодарности и обаяния пес Шарик («Шарик-пес обладал каким-то секретом покорять сердца людей» – 2: 150) оборачивается грубым, глупым, жадным и подлым Шариковым – как мы понимаем, под влиянием гипофиза Клима Чугункина, вора с пролетарским происхождением, осужденного на пятнадцать лет каторги «условно» и погибшего в пьяной драке.
К аналогичному пониманию приходит и Алексей Толстой в повести «Похождения Невзорова, или Ибикус» (1923). Елена Толстая отмечает, что главный герой «Ибикуса», «который замышлялся как еврейский нувориш, сделан русским „маленьким человеком“»
289
[Толстая Е. «Деготь или мед». Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917–1923). М.: Изд-во РГГУ, 2006. С. 439.]
. В этой трансформации видится существо замысла Толстого. Еврейское происхождение героя было отброшено как возможное обоснование его исключительности, тогда как автору важно было показать, как безумные обстоятельства революции, Гражданской войны и эмиграции с железной необходимостью превращают скромного российского обывателя, лишенного трикстерских склонностей и талантов, во вдохновенного и в конечном счете удачливого самозванца и плута.
По этой логике, близкой и Булгакову, благодаря революции трикстер воплотил социальную
норму
существования – будучи персонификацией трансгрессии, он парадоксальным образом запечатлел границы новой обыденности. В этой новой
лиминальной обыденности
модернистский бунт против отцов-учителей превращается в банальный донос Шарикова, использующего для захвата жилплощади политические обвинения («приказал своей социал-прислужнице Зинаиде Прокофьевой Буниной… как явный меньшевик со своим ассистентом» [2: 203]).
Происходит эта трансформация в силу того, что обыденность пропиталась чертами лиминальности – именно это состояние Эренбург описывал как привыкание людей к войне, именно против нового быта – превратившего безбытность катастрофы в повседневность – были направлены проповеди Ивана Бабичева. Именно против этой новой нормы, определяемой термином «разруха», протестует Преображенский – и своим размеренным бытом, и своим знаменитым монологом.
Вместе с тем А. К. Жолковский обращает внимание на двойнические отношения Преображенского и Шарикова:
профессор, пользующийся симпатиями автора, выступает в качестве изощренного философа-провокатора, бросающего вызов господствующей идеологии; но он же – консерватор, сторонник status quo. A Шарикову, персонажу явно отрицательному, достается <…> выигрышная роль карнавального шута, нарушителя порядка
290
[Жолковский А. К. Диалог Булгакова и Олеши о колбасе, параде чувств и Голгофе // Синтаксис. № 20. 1987. С. 96.]
.
Двойничество Шарикова и Преображенского, по мнению ученого, укрепляется мотивами насилия и карнавальной трактовкой еды
291