Страница 109 из 374
[Briker B. The Underworld of Benya Krik and I. Babel’s Odessa Stories // Canadian Slavonic Papers. Vol. 36. № 1–2 (March–June 1994). P. 122.]
.
Свадьбы и похороны так хорошо рифмуются с налетами, поскольку во всех этих ритуалах тоже торжествует трата. Особенно во время свадеб, как следует, например, из следующего описания:
Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале смущались присутствием посторонних, но потом они разошлись. Лева Кацап разбил на голове своей возлюбленной бутылку водки. Моня Артиллерист выстрелил в воздух. Но пределов своих восторг достиг тогда, когда, по обычаю старины, гости начали одарять новобрачных. Синагогальные шамесы, вскочив на столы, выпевали под звуки бурлящего туша количество подаренных рублей и серебряных ложек. И тут друзья Короля показали, чего стоит голубая кровь и неугасшее еще молдаванское рыцарство. Небрежным движением руки кидали они на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити («Король», 65).
Происхождение этих рыцарских даров для всех очевидно и никого не смущает. Сходный пример потлача находим в финале рассказа «Как это делалось в Одессе»: «коронация» Бени происходит на кладбище и логически завершает похороны двух жертв его «траты» – Мугинштейна и Савки. Сама церемония похорон тоже является тратой, поскольку все участники бесплатно обслуживают бандитов: «ни кантор, ни хор, ни погребальное братство не просили денег за похороны» (80); а публика при этом дрожала от страха перед Беней (психологическая растрата). Финальной тратой становится разорение Тартаковского, на котором криминальные авторитеты Одессы изначально хотели «проверить» Беню: «Говорят, что в тот день „полтора жида“ решил закрыть дело» (80).
Беня приобретает власть не только благодаря налетам, но и благодаря перераспределению богатства, а также путем поддержания баланса оскорблений и отмщений внутри еврейской социальной среды. Как уже говорилось, смерть Мугинштейна уравновешена смертью Савки Буциса, а оскорбление, нанесенное Фроиму Грачу, – разорением дома Каплунов. Более того, женитьба Бени на страшноватой дочери Фроима Грача уравновешена замужеством не менее пугающей сестры Бени с юным красавцем, купленным за деньги Эйхбаума, и, само собой, женитьбой самого Бени на красавице-дочке Эйхбаума. В практическом отношении эти матримониальные «противовесы», казалось бы, не имеют смысла – не может же Беня быть женат на двух женщинах одновременно. Но в пространстве «Одесских рассказов» реалистическая логика теряет силу, и мессианское время включает в себя все мыслимые возможности. Равнодействующая этих возможностей направлена на строительство социальной семьи,
создание народа
, что позволяет Бене выполнять важнейшую функцию мессии.
Что же за «народ», что за общество создает этот мессия? Полагаю, Бене больше всего подходит понятие «войократия» (voyoucracy), введенное Деррида в работе «Плуты»:
Войократия – это коррумпированная и коррумпирующая власть улицы, нелегальная и противозаконная власть, которая объединяет <…> в более или менее скрытой форме тех, кто представляет принцип беспорядка – не анархического хаоса, а, так сказать, структурного беспорядка: заговоров и махинаций, преднамеренной оскорбительности и оскорблений общественного порядка <…> Это принцип беспорядка как заместителя порядка…
245
[Derrida J. Rogues: Two Essays on Reason / Transl. by P.‑A. Brandt and M. Naas. Stanford: Stanford UP, 2005. P. 66.]
Структурный беспорядок, принцип беспорядка как заместителя порядка –
эти категории точно характеризуют практически всех советских иронических мессий, от Бени Крика до Венички Ерофеева. В этих оксюморонных конструкциях – ключ к их пониманию модерности. Для них модерность настолько далеко уходит от традиционного порядка, что воспринимается как беспорядок. Их видение альтернативно по отношению не только к дореволюционному социальному и символическому режиму, но и к постреволюционному (даже в большей мере!). Одним из таких беспорядков, выступающих в роли порядка, является так называемая плебейская модерность, описанная Ильей Герасимовым. Историк ввел это понятие для описания самоорганизации социальных низов и роли криминальных группировок в провинциальных городах предреволюционной Российской империи (в том числе в Одессе). «Плебейская модерность» лишена идеологических дискурсов, но она опирается на «социальные практики насилия, используемого как особого рода невербальный язык…»
246
[Gerasimov I. Plebeian Modernity. P. 188, 190.]
. Сложившаяся до революции «плебейская модерность» была частично адаптирована советской культурой 1920–1930‑х годов, «секрет социальной сплоченности внутри гетерогенного общества и глубоко усвоенная прагматика беззакония», характерные для плебейской модерности, стали составной частью советского проекта
247
[Ibid. P. 188.]
.
Беня Крик с его спектаклями власти выступает как мессия плебейской модерности, а весь сборник «Одесских рассказов» может быть прочитан как ее утопия. Утопия, которая, как Бабель понимает, не может не закончиться трагически. В 1920‑е годы, когда Бабель одновременно с «Одесскими рассказами» пишет «Конармию», ему, возможно, еще кажется, что плебейская модерность способна переплестись с большевистской революцией. Однако в 1930‑е годы от этих иллюзий не остается и следа, и он пишет два горьких рассказа, заключающих цикл, – «Конец богадельни» (1931) и «Фроим Грач» (1933). Оба рассказа посвящены террору красных. Это мир, в котором уже нет Бени Крика. Его убили большевики. Это мир, где, как собак, расстреливают патриархов и морят голодом кладбищенских нищих.
Фроим, – произнесла старуха, – я говорю тебе, что у этих людей нет человечества. У них нет слова. Они давят нас в погребах, как собак в яме. Они не дают нам говорить перед смертью… Их надо грызть зубами, этих людей, и вытаскивать из них сердце… («Фроим Грач», 125)
В рассказе «Фроим Грач» заглавный персонаж изображен как отец еврейского криминала в Одессе:
одноглазый Фроим, а не Беня Крик, был истинным главой сорока тысяч одесских воров. Игра его была скрыта, но все совершалось по планам старика – разгром фабрик и казначейства в Одессе, нападения на добровольцев и на союзные войска (127).
Фроим приходит в Чека для переговоров о судьбе арестованных бандитов, но пока он ждет, чтобы с ним поговорили, охранники, не задумываясь ни на секунду, расстреливают его. Один из них угрюмо оправдывается: «для меня все одинакие…» (127) В рассказе «Конец богадельни» другой чекист без жалости обманывает, изгоняет и морит голодом