Страница 53 из 140
«Я умер, умер, умер…»
Драматург Александр Гладков писал в дневнике 26 февраля 1937 года: «Такого визгливого тона не было уже давно. Некоторые из названных еще даже не арестованы, так, например, Пильняк»
152
[Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. С. 651.]
.
Нападки Вишневского осенью 1936 года стали для Пильняка страшным потрясением.
Он остался зимовать в Переделкине с немногочисленными соседями, огорчался тем, что к нему больше не заходили друзья дома, пытался подступиться к новой вещи. «Но вообще я живучий, – напишет он уехавшему на зиму Константину Федину, – кажется через день-другой сяду за бумагу на большое количество страниц и строчек…»
153
[Письмо Б. А. Пильняка К. А. Федину [14 ноября 1936 г.] // Пильняк Б. А. Письма. Т. 2. С. 607.]
Это станет началом работы над романом «Соляной амбар», последней вещью, которая впервые будет издана целиком только в 1990 году. В ней Пильняк опишет годы Русско-японской войны, первой революции, даст портреты царской России, покажет, как рождалась русская революция.
В том же письме Федину Пильняк описывал свой переделкинский быт:
…я хожу к нервному врачу, не пью ни капли алкоголя, даже пива – чувствую себя покойно, как после болезни, – намереваюсь писать – и так, как я этого хочу, как умею, как нахожу нужным, сколько хочу времени, без всяких штатов и «заказов», раз я внештатный. Никого – почти никого не вижу, нигде не бываю, читаю по книжке в день, выдумываю по главе за ночь, топлю печи, воюю с аккумулятором, и все это напоминает мне мои коломенские веси. Все время идут дожди, по ночам туманы. Очень хорошо!.. – чувствовать себя замолодо
154
[Там же.]
.
Зиму он встречал в замкнутом кругу, встречаясь лишь с соседями по улице:
…Борис Пастернак – видел его сегодня через окошко – с лестницей обрубает суки на елках для топлива – живет, как ему подобает, – выражается так туманно, что его даже – и не в первый раз это с ним – спутали с критиками, как ты знаешь по «отчету» обо мне; читал он мне начало своего романа… – я выслушал и растерялся: совершенно новый писатель у нас объявляется, беллетрист…
155
[В это время Б. Л. Пастернак тоже работал над романом о 1905 годе, в 1938 и 1939 годах его фрагменты были опубликованы в «Литературной газете», «Огоньке» и других периодических изданиях.]
Что касается меня, – и у меня тоже пол-листа романа сочинено, пишу… Сижу дома, читаю и блаженствую. По вечерам стыкаемся – Борпаст, Погодины… разговариваем про процессы, про войну и про СССР, о литделах – меньше
156
[Там же. С. 611.]
.
В начале зимы 1937 года Пильняк и Вишневский вновь схлестнулись на собрании Президиума ССП. Пильняка укоряли в недостаточной поддержке Второго московского процесса, ждали подробного отчета об отношениях с Карлом Радеком. Он просил помощи и поддержки. «Напишите что-нибудь такое, хорошее, решающее для себя»
157
[Протоколы № 1–2 с материалами и стенограммы заседаний Президиума Правления ССП о работе на пленуме, посвященном А. С. Пушкину, о процессе троцкистско-фашистской банды и др. [7 января – 25 января 1937 г.] // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 168. Л. 54.]
, – посоветовал ему Вишневский.
«Пильняк волновался, ездил по разным местам, выступал в Союзе писателей с покаянием. Мне он говорил, что у него из-под ног уходит материальная база, его хотят добить, он этого больше всего боится…»
158
[Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. С. 189–190.]
– так на лубянских допросах рассказывал о Пильняке поэт Константин Большаков. Эти показания Большакова свидетельствуют о том, что у Пильняка не было никаких иллюзий:
Пильняк потащил к себе на дачу. Я заговорил, когда мы остались одни, о процессе объединенного троцкистско-зиновьевского центра. Пильняк говорил, что дело вовсе не в троцкизме, троцкиста могут пришить теперь каждому, каждый, думающий теперь не по передовице «Правды», уже троцкист, он говорил: «Мы с тобой тоже троцкисты…» Потом, опять вернувшись к этой теме, заговорил, что все его приятели – троцкисты, не только потому, что были в оппозиции, но еще и потому, что не сгибаются под общий аршин.
<…> Пильняк твердил, что всех переарестуют, что подходят к нам, даже не скрывал, что сам боится ареста, что его боятся в Переделкине чуть ли не все
159
[Там же. С. 190.]
.
Но воля к жизни и желание спастись были в нем всегда очень сильны. В апреле 1937 года в доме Сельвинского Пильняк встретился с Вишневским, который записал в дневнике:
Был вчера у Сельвинского. Там Пильняк… – Поговорили о литературе и собраниях писателей, о войне, о вероятности длительной войны <…> Пильняк «перестраивается»… Пишет роман…
160
[Вишневский В. В. Дневниковые записи. 1937 г. // РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Ед. хр. 2074. Л. 4.]
Виктор Панов вспоминал, что Пильняк часами печатал роман в своем кабинете на втором этаже, даже когда приходили плохие известия о друзьях и близких. В Переделкине часто бывал его отец, ветеринарный врач Андрей Иванович Вогау, он подолгу оставался в кабинете сына, вспоминая сюжеты дореволюционной жизни, Русско-японской войны, революции 1905 года, делился своими наблюдениями из жизни земского врача в уездном городе
161
[Панов В. А. Встречи с Пильняком (Отрывок из рукописи «У порога Москвы») // Б. А. Пильняк. Исследования и материалы: межвуз. сб. науч. тр. / Отв. ред. А. П. Ауэр. Вып. 3/4. Коломна, 2001. С. 189.]
– все это будет передано в романе с меткостью изображения, уже невозможной в литературе конца 1930‑х годов. Борис Андроникашвили писал о романе отца:
«Честная работа» – оценивал он с гордостью, «вне всего происходящего» <…> Он представлял себе, как будут бесноваться критики и писать, что Пильняк живет анекдотами и за ними не видит животворной силы революции. Хохотал. Там много было еще всякого, и это он тоже рассказывал Кире Георгиевне. Она иногда сама наводила его на разговор о романе, чтобы поднять ему настроение. Он говорил: надо иметь большую силу воли, чтобы писать такую вещь
162
[Андроникашвили-Пильняк Б. Б. Пильняк, 37‑й год: Послесловие // Пильняк Б. Расплеснутое время. М.: Сов. писатель, 1990. С. 599.]
.