Страница 3 из 9
Она сидела под фонарём, и фонарь обходился с ней несправедливо: выхватывал из темноты только её, как будто весь остальной район был декорацией, а она единственным человеком, на которого стоит смотреть. Тёмные волосы убраны наверх, но не аккуратно, а как получилось, и несколько прядей выбились и лежали на шее. Она читала, слегка нахмурившись, с чуть приоткрытыми губами, и я подумал, что она похожа на девушек из старых фильмов, которые сидят в библиотеках и не знают, что за ними наблюдают. Только те девушки были чёрно-белыми, а эта в цвете, и цвет этот оказался невозможно подробным.
Я подошёл к ларьку, попросил воду, и пока продавец копался в холодильнике, смотрел на неё и думал, что надо сесть на байк и уехать. Именно так и надо сделать. Потому что я знаю, чем заканчиваются такие истории. Они заканчиваются ничем, если ты тот, кто я есть, и у тебя нет ни диплома, ни ответа на вопрос «а кем ты планируешь стать», который нормальные люди задают на первом свидании.
А потом я поймал её взгляд.
Она посмотрела на меня и быстро спряталась за книгу. Так быстро, что я чуть не рассмеялся вслух, потому что это было самое красноречивое «мне всё равно» в истории человечества.
И я пошёл к ней, потому что а что ещё делать, если я успел придумать три причины остаться у байка и ни одна не остановила мои ноги.
Она читала Плат. Я разглядел обложку, «Под стеклянным колпаком», потрёпанное издание, явно не в первый раз раскрытое, и внутри у меня щёлкнуло.
Я не врал ей, я действительно читал Плат. Давно, в другой жизни, когда ещё думал, что университет и правильные шаги в правильном порядке и есть то, чего я хочу. Мне было девятнадцать, и я таскал из библиотеки всё подряд: Плат, Буковски, Керуака, Бродского, всех авторов, которых девятнадцатилетние парни читают, чтобы чувствовать себя глубокими. Разница в том, что большинство этих парней потом забывают цитаты и идут работать в офис, а у меня вот всё наоборот.
Когда я заговорил с ней, она сделала именно то, что я ожидал: подняла бровь и выставила колючки, изображая равнодушие. Это выглядело бы убедительно, если бы она при этом не развернулась ко мне всем корпусом и не захлопнула книгу, оставив закладку торчать, как будто уже решила, что сегодня дочитывать не будет. Я это заметил сразу и с трудом удержался, чтобы не сказать вслух, потому что тогда бы она точно меня прогнала.
Она умная. По-настоящему умная, не из тех, кто нахватался цитат и козыряет ими при случае. Это было слышно по тому, как она разговаривала: быстро и точно, с холодноватым юмором, за которым пряталось тепло. И она, кажется, не очень хотела, чтобы это тепло было видно. Она напомнила мне кошку, которая делает вид, что ей не интересен фантик на верёвочке, но зрачки уже расширились и хвост подрагивает.
Лингвист. И вся жизнь у неё расписана, это было понятно даже не по словам, а по тому, как она испугалась моего вопроса. «А что в этом плохого?» Голос стал жёстче, спина выпрямилась, и голос этот был как будто взят напрокат. Могу ошибаться, но так обычно звучат чужие слова, которые слышали достаточно часто, чтобы они проросли. Кто-то вложил ей в голову, что только план и стоит между ней и катастрофой. Родители, наверное. Или один из них, тот, у кого хватило настойчивости.
Я знаю, как прорастают такие слова. Мне их тоже когда-то повторяли.
Я сворачиваю на свою улицу и глушу мотор. Снимаю шлем, и ночной воздух бьёт по лицу, тёплый, с запахом нагретого асфальта. Сижу на байке, держу шлем в руках и смотрю в темноту.
Она не назвала имени. И я не назвал.
Я мог бы. Мог бы попросить номер. Любой вменяемый парень так бы и сделал: давай обменяемся номерами, выпьем кофе, вот это всё. Нормальный набор. Я уже открыл рот, чтобы предложить, и в этот момент она сказала «а что в этом плохого» про свою расписанную жизнь, про кафедру и конференции, и от того, как она это сказала, я передумал.
Она не бросала мне вызов, она закрывалась. И я подумал: она ищет того, кто впишется в этот план. Парня с дипломом и должностью, с готовыми ответами на вопросы, которые задают на ужине у родителей. Такого, при виде которого её мама, или кто там, скажет «ну наконец-то» вместо «ты шутишь?».
А я ни во что не впишусь.
Поэтому я встал и ушёл. Красиво ушёл, надо отдать мне должное: легко, с шуткой, так, чтобы она не увидела, как мне не хочется вставать. Потому что вот какая штука: она улыбнулась. Один раз, и она пыталась это скрыть, сжала губы, как будто можно физически удержать улыбку, если достаточно сильно стиснуть зубы. Не получилось. Уголки рта поехали вверх, в глазах мелькнула злость на саму себя, и это была честная улыбка, без расчёта, и от честной улыбки уезжать тяжелее, чем от красивой.
Но я уехал.
И правильно сделал.
Я ставлю шлем на полку в прихожей, стягиваю куртку, иду в душ. Вода еле тёплая, бойлер на тридцать литров, хватает минут на семь, если не затягивать. Стою под струёй, упираюсь ладонями в стену и думаю о том, как она прижала книгу к груди, когда я подходил, рефлекторно, как будто книга может её прикрыть. Или как будто книга единственная опора, в которой она не сомневается.
Интересно, она всегда такая собранная, с готовой обороной и с чёткой границей между «допустимо» и «уже нет», которую она прочертила в воздухе, даже не осознав этого. Интересно, расслабляется ли она когда-нибудь и как выглядит, когда расслабляется. Волосы, наверное, распущены. И лицо другое, мягче, без этой лёгкой складки между бровями, которую я заметил, пока она пыталась делать вид, что не смотрит на меня.
Ладно. Хватит.
Я выключаю воду и вытираюсь. Полотенце отдаёт сыростью, потому что сушилка сломалась на прошлой неделе и я всё никак не куплю новую. Квартира маленькая, комната с кухней и совмещённым санузлом на шестом этаже без лифта, зато с окном, из которого видно кусок парка и краешек неба. Мне давно хватает того, что есть, и я перестал извиняться за это перед самим собой.
Я ложусь и смотрю в потолок.
Номер не попросил, имени не назвал, а шлем так и остался на голове. Три правильных решения за один вечер, даже для меня это много.
Но я знаю, как устроены ночи в этом городе. Она сидела на той лавке слишком привычно, слишком по-хозяйски, так сидят только на своём месте. А значит, она придёт снова. Может быть, завтра. Может, через неделю.
И я приеду за водой.
Просто за водой.
Я закрываю глаза и вспоминаю, как она сказала «допустим», ни да, ни нет, ровно посередине, и за еще одно «допустим» я бы отдал любое «да», которое слышал от девушек за последние два года.