Страница 94 из 109
– А что это значит? – в недоумении спросил Тич, испуганный отчаянием в голосе и на лице Тейра.
– Это значит, что отливка погублена. Металл загустевает. – Он топнул босой ногой, бросил мешалку наземь и выпрямился, весь дрожа.
Тич ссутулился. Фьяметта перестала дышать. Руберта застонала. Кобольды запищали в растерянности.
Тейр откинул голову.
– Нет! – взревел он. – Должен быть способ спасти отливку! Еще дров, еще олова!
– Так больше ведь нет, – робко возразил Тич.
– Как бы не так! Сейчас я подкину дров! – Тейр кинулся через двор к старому деревянному столу и опрокинул его, со стуком сбросив все, что его загромождало. Вопя как безумный, он ударил по столу молотом. – Сухой дуб! Ничто не горит так жарко! Еще, Фьяметта, Руберта! Все, что есть в доме из дуба! Скамьи, столы, полки, стулья – тащите их сюда. Торопитесь! Кобольды, ко мне! Работайте мехами, чудища. Подсуньте эти доски под решетку, куда сыплется зола, пусть жар поднимается вверх!
Следующие несколько минут превратились в вакханалию разрушения. Тейр один приволок большой рабочий стол, точно в священном безумии, удесятеряющем силы. Фьяметта даже испугалась, как бы у него снова не лопнул шов, который она наложила с таким старанием. Тейр, Тич и даже кобольды рубили и ломали мебель. Кобольды, казалось, получали большое удовольствие – они радостно повизгивали и урчали. Руберта даже бросила в огонь свои деревянные ложки. Огонь ревел, искры и языки пламени вырывались из отверстий потоком, устремляющимся в небеса. Снаружи это, наверное, походило на сигнальный костер.
Задыхаясь, Тейр открыл окошечко и снова помешал. Лицо у него вытянулось, плечи сгорбились, он скорчился, почти прижимая к коленям опаленные, закопченные щеки и лоб.
– Мало… – еле выговорил он. – Кончено. – Тейр перевалился на бок, глядя в никуда.
Фьяметта перегнулась пополам, испытывая ту же внутреннюю боль. Почти добиться и потерпеть неудачу… Бог не ждет их смерти, чтобы обречь их на вечные муки. Муки эти начинаются здесь, сейчас.
– Оловянная посуда… – прошептал Тейр в дымном безмолвии.
– Что?
– Оловянная посуда! – закричал он. – Несите мне всю, какая есть у вас в доме! – И, никого не дожидаясь, кинулся на кухню, откуда появился вновь, таща в охапке видавшие виды тарелки, подносы, миски. Торопливо побросал их в пасть горна и кинулся за другими.
Фьяметта взбежала на галерею и пронеслась по верхним комнатам. Она вернулась с кружкой, помятым тазиком для омовения рук и парой магических подсвечников, свечи а которых зажигались по слову любого человека, – лозимонцы не распознали их замечательного свойства. Руберта принесла оловянные ложки. Всего в горн полетело более ста фунтов металла. Тейр покидал все это туда, хрипло дыша. Размешал, подложил еще дубовых обломков мебели, снова помешал. Всепожирающий огонь ревел, заглушая раскаты грома над озером.
– Плавится! – ликующе взвыл Тейр, оскалившись в безумной улыбке. – Становится жидким. Как прекрасно! Фьяметта, готовься.
Она бросилась к намеченному месту – вершине треугольника между головой Ури и ямой, опустилась на колени среди комьев развороченной земли. Но как она сумеет думать, обрести властное спокойствие мастера-мага среди этого сатанинского шума и хаоса? «Для того-то ты и выучила заклинание наизусть. Не думай, делай!» Она прикоснулась к шести разложенным перед ней травам, ножу, кресту. Помазала порошками лоб и губы. Подчиняясь нежданному порыву, осенила себя торопливо крестным знамением. Во имя-Отца-Сына-и-Святого-Духа. Господь! «Да восхвалим… да восхвалим Господа за все чудеса». Она закрыла глаза, распахнула свои мысли и сердце. Ури был давящей силой, грозной волей, ждущей рядом с ней – на три четверти ярость и на четверть ужас. От его веселого обаяния почти не осталось следа. «Во мне жила любовь к тебе». Она открыла глаза, посмотрела на Тейра и кивнула. Тич сдернул холст, укрывавший желоб, Тейр схватил изогнутый железный лом и выбил втулку из пода горна. Оттуда хлынул поток белого огня, разгоняя сумрак. Он заструился вниз через линию запекшейся крови Фьяметты и полился в отверстие великой глиняной формы – река света, текущая с быстротой разогретого масла.
Ури заструился через Фьяметту. Тысяча тысяч обрывочных воспоминаний, кульминирующих в жуткой тьме его смерти – и все в движении… Ее рот раскрылся, спина изогнулась в агонии. «Жжет, как жжет!» Божья Матерь. Божья…
Над ними в ревущем столбе жара загорелась деревянная галерея. Желтые языки пламени лизали столбики балюстрады и перила. Входная дверь затряслась под мощными ударами, с улицы донеслись разъяренные крики. Но огонь все разливался и разливался по жилам Фьяметты. Она не осмеливалась пошевелиться, не осмеливалась нарушить… Вот-вот она вспыхнет, как галерея, превратится в живой факел… Тич бросился к лестнице с жалким ведром воды. Тейр поднял молот с земли.
В прихожей дверь опрокинулась на плиты пола. В проем, увлекаемые инерцией, влетели три лозимонских солдата, держа таран. За ними, продолжая хрипло кричать, вошел с обнаженным мечом их начальник. Бородатый, свирепый, изрыгая ругательства из черного провала рта. Последняя капля сияющего жидкого металла скатилась с желоба в форму. Сила магии внезапно покинула Фьяметту. Словно разжалась державшая ее рука, и она скорчилась на земле, не способная пошевелиться, почти не способная дышать, не зная, преуспела она или потерпела неудачу.
Лозимонцы вбежали во двор и растерянно остановились, несомненно ошеломленные открывшимся перед ними хаотичным зрелищем: горящая галерея, кричащие женщины (Руберта и безымянная дама бежали за Тичем, тоже с ведрами), прыскающие во все стороны кобольды и страж, дико бьющийся в своих оковах, завывая сквозь кляп. Фьяметта, прижимаясь щекой к земле, захихикала. Тейр стоял, помахивая молотом. Один человек с рабочим инструментом против четырех солдат с мечами. Фьяметта перестала хихикать, перекатилась на другой бок и устремила стекленеющий взгляд в яму. Что произошло там?
«Выпусти меня!» – требовал кто-то. Фьяметта решила, что слышит это не ушами. «Выпусти меня!»
– Тейр, – просипела она, – спрыгни туда, сбей обручи. Железные стягивающие обручи.