Кольца духов

– Да… или… в кабалу. А во Флоренции дело обстояло так: у синьора Лоренцо был друг, который запутался в долгах, а потом смертельно заболел. И синьор Лоренцо заключил с ним договор. За службу его души в кольце после его естественной кончины Лоренцо обещал содержать его семью. И клятву эту, насколько мне известно, синьор Лоренцо свято блюдет по сей день. И еще он поклялся освободить дух покойного, когда почувствует приближение собственной смерти. Магия духов чрезвычайно сильна. Мне кажется, в том, что мы сделали, греха не было. Но реши какой-нибудь узколобый инквизитор иначе, гореть бы Лоренцо и мне спина к спине на одном костре. А потому сохрани мой рассказ в тайне, дитя. – Мастер Бенефорте добавил, вспоминая: – Тело мы спрятали в старом сухом колодце под одной из новых построек Медичи, в самом сердце Флоренции. Сила кольца уменьшается, если забрать его далеко от былого телесного приюта.

Фьяметта задрожала:

– Вы видели мертвого младенчика, когда сундучок с солью раскрылся?

– Да, видел. – Мастер Бенефорте испустил тяжкий вздох.

– Это не мог быть… малый грех.

– Да. – Губы мастера Бенефорте сурово сжались. – Ты стояла ближе. Ты не разглядела, была это девочка?

– Да. Боюсь… это была собственная мертворожденная дочь синьора Ферранте. Противно естеству…

– Мертворожденная? Или убитая? Но конечно же, только бедняки тайно придушивают нежеланных дочерей.

Мастер Бенефорте склонил голову.

– В этом секрет, видишь ли. Дух убитого… обладает особыми силами. Особой злобой. Убитый, некрещеный, непогребенный младенец… – он поежился, несмотря на жару.

– И вы все еще считаете, что в мире нет ничего совсем черного.

– М-м… – Он скорчился в лодке. – Признаюсь, – прошептал он, – я боюсь подумать, какого цвета сердце Уберто Ферранте.

– Младенец не может по своей воле отдать свой дух в кабалу. Значит, ее поработили, – сказала Фьяметта, нахмурясь. – Принудили без ее ведома.

Губы мастера Бенефорте изогнулись.

– Но это позади. Я выпустил ее из кольца. Она унеслась в той вспышке, которую ты видела.

Фьяметта выпрямилась.

– Ах, батюшка, как хорошо! Спасибо!

Он поднял брови, сбитый с толку ее горячностью, тронутый вопреки своему обычному брюзжанию.

– Ну… не знаю, хорошо ли это обернется. Синьор Ферранте, наверное, на многое пошел, лишь бы подчинить эти силы своей воле. И ярость его будет безгранична – сразу лишиться плода стольких стараний! Ожог на пальце – ничто в сравнении с потерей такого могущества. Но ожог будет служить ему напоминанием. О да. Он меня не забудет.

– Но вы всегда хотели, чтобы вас помнили.

– Да, – вздохнул он. – Но боюсь, такая слава может оказаться слишком губительной.

День тянулся и тянулся. Под южным ветерком тяжелая лодка двигалась еле-еле, ее и пешком можно было бы обогнать, но зато ровно и непрерывно. Берег менялся: крестьянские дома, виноградники, рощи справа, осыпи, колючие кусты, каменные обрывы слева. К большому облегчению Фьяметты, мастер Бенефорте некоторое время дремал. Она молилась, чтобы, проснувшись, он почувствовал себя лучше. И правда, когда его глаза открылись в косых лучах предвечернего солнца, он впервые сел прямо.

– Как мы плывем?

– По-моему, озеру придет конец тогда же, когда и дневному свету.

Она почти пожалела, что озеро не тянется на север без конца, но когда холмы у этой последней излучины разошлись, за ней оказалась не уходящая вдаль водная гладь, а замыкающий берег и крохотная деревушка Сеччино, примостившаяся на его краю.

– Ну, пока ветер не стихнет…

– Последний час он стал капризным, – призналась Фьяметта и снова поправила парус.

Мастер Бенефорте смотрел на бирюзовую чашу неба, изогнувшуюся между холмами.

– Будем уповать, что вечером не разразится буря. А если ветер совсем стихнет, у нас есть весла.

Она поглядела на весла с тревогой. Тщетной оказалась ее последняя надежда избежать страшного берега, пусть даже ветер и стих бы совсем, что как будто и должно было произойти. Последние полчаса они еле продвигались вперед. Поверхность озера стала совершенно шелковой, и пошлепывание в борта маленьких поднятых ветром волн совсем стихло. До деревни оставалась еще миля. Фьяметта наконец сдалась и опустила парус.

Она вставила тяжелые весла в уключины и хотела пересесть на среднюю скамью, но мастер Бенефорте сердито фыркнул.

– Пусти-ка! – сказал он. – Твои детские ручонки и до ночи туда не догребут.

Он прогнал ее со скамьи взмахом руки и сел на весла. Крякнув, он погнал лодку вперед сильными гребками, всплескивая воду и оставляя крутящиеся воронки на зеркальной поверхности. Но минуты через две он опустил весла, и его лицо вновь стало серым даже в оранжевых отблесках заката. Он отдал ей весла без возражений и некоторое время сидел молча.

Уже смеркалось, когда Фьяметта наконец уткнула нос лодки в галечный пляж. Ковыляя на затекших ногах, они выбрались из лодки и втащили ее еще повыше на берег. Мастер Бенефорте бросил чалку на хрустевшую под ногами гальку.

– Мы останемся тут на ночь? – с тревогой спросила Фьяметта.

– Нет, если мне удастся раздобыть лошадей, – сказал мастер Бенефорте. – Тут не спрятаться. Я вздохну свободнее, только когда мы переберемся через границу. Укроемся где-нибудь, где синьору Ферранте до нас не дотянуться, и тогда подумаем, что делать дальше.

– А мы… когда-нибудь вернемся домой?

Он поглядел на юг над темнеющей водой озера.

– Мое сердце осталось у меня во дворе в Монтефолье, спрятанное под глиной. Клянусь Господом и всеми святыми, я не могу долго оставаться в разлуке с моим сердцем.

На протяжении следующего часа им пришлось убедиться, что рыбаки – не большие любители лошадей. Лодкам ведь не требуются дорогое сено и ячмень. Один покачивающий головой хозяин хижины отсылал их к другому с радушием, которое заметно убывало по мере того, как сгущался мрак. Под конец Фьяметта и ее отец оказались в сарае на самом конце деревни, где стоял жирный белый одер с разбитыми коленями, седой мордой в жесткой щетине и самого почтенного возраста.

– А вы уверены, что нам не придется тащить его на себе? – уныло спросил владельца мерина мастер Бенефорте. Фьяметта поглаживала бархатистую морду и слушала. У нее никогда прежде не было лошади.

Хозяин принялся подробно описывать силу и многочисленные достоинства своего коняги, добавив, что он ему просто сын родной.