Страница 8 из 136
Конкретных сведений о четвертом брате Цзисин также не нашел, но в тех же «Записках» семья Си называлась «несчастливой, сполна рассчитавшейся со смертью за зловещее число», а значило это, скорее всего, одно: созвучие фамилии со значением «четыре» и слова «смерть». Соответственно, братьев могло быть четверо. Слабый след обнаружился в поэтическом сборнике той эпохи авторства некоего Сунь Хэпина: целое стихотворение посвящалось судьбе четырех братьев, в двух из которых явственно узнавались Си Сяньцзань и Си Иши, третий описывался как «сменивший тишину и уединение монастыря Владык на грот бессмертия», а четвертый – как «гордый сын равнин и гор, чей духовный меч навеки остался в Небесных садах». Единственное, что понял Цзисин: четвертый брат, очевидно, был заклинателем, но его существование ставилось под сомнение еще более, чем третьего брата Си Ючжэня, монаха из «монастыря Владык». По крупицам собирая сведения, Цзисин пришел к выводу, что в стихотворении упоминался монастырь Тяньбаожэнь, посвященный Небесным покровителям, некогда располагавшийся в землях клана Хань Ин. Народные сказки эпохи династии Цинь рассказывали еще о некоем Белом монахе, прекрасном и праведном, спящем зачарованным сном в потаенном гроте в горной долине, где растут персики, дарующие бессмертие. Исследователи фольклора полагали историю о Белом монахе вариацией легенды о Персиковой долине, чудесном месте вдали от войн и несчастий, но Цзисин был почти уверен, что этот монах – личность вполне реальная, и считал Си Ючжэня наиболее вероятным кандидатом на эту роль.
Словом, предки – известные или предполагаемые – прославились где только могли. Про Си Иши до сих пор писали книги и снимали кино, приписывая неподкупному чиновнику и блестящему археологу все новые приключения; в честь Си Сяньцзаня назвали улицу в Чаньяне, городе, где когда-то начинался Великий путь чудес, и поставили памятник в родном Хофэе; а у Белого монаха как-то в период междоусобицы даже объявились последователи, звавшие себя детьми Бессмертия и поклонявшиеся ему как богу. Прочие родственники за минувшие века отметились разве что на государственной службе, большей частью тихо и незаметно трудясь на благо родины. И вот теперь подошла очередь Цзисина.
Вынырнув из мыслей, он легко улыбнулся инструменту в своих руках:
– Как видите, господин цинь, история моей семьи весьма занятна. Один предок открыл Великий путь чудес, другой оказался прославленным в веках чиновником, третий – и вовсе Белым монахом. Четвертый, похоже, был заклинателем… А я инструменты реставрирую. Дело ничуть не хуже, верите ли.
Отложив наждачную бумагу и смахнув деревянную пыль с корпуса, он взял широкую мягкую кисть и стал наносить смывку поперечными движениями: после ошкуривания требовалось окончательно удалить старый лак. Дело пошло быстро, и вскоре Цзисин уже подхватил миску с водой, другую кисть и мягкую салфетку, бережно промыл корпус гуциня от остатков покрытия и поставил инструмент на просушку. На лишенной лака мокрой поверхности четче проступили древесные узоры – как письмена на тайном послании, которое намочили и подержали над огнем. Интригующе и красиво, словно жаждущий быть раскрытым секрет.
– Вы понравились бы Ху-гэ
[14]
[Гэ – близкое, неформальное обращение младшего брата к старшему брату или старшему по возрасту другу, часто в сочетании с последним иероглифом имени.]
, господин цинь, и он бы понравился вам…
Сказал – и запнулся, точно врезавшись на середине движения в прозрачную стену из самого крепкого стекла. Сколько раз за прошедшие месяцы он ловил себя на мысли, на слове, на ощущении: это надо показать Ху-гэ, об этом рассказать, это обсудить… А потом вспоминал вдруг, что того больше нет. Быть может, все дело в том, что Цзисин не видел его мертвым? Кто пустил бы его на похороны… Он лишь слышал пронзительную песню гуциня, видел искаженное агонией, укрытое тенью лицо – на той записи, что принес ему Чжао Чэньбо ненастной ночью полгода назад, на той проклятой записи.
Цзисин всегда звал его Ху-гэ: тот был старше на пять лет, но и в ином случае он не смог бы обращаться к нему по-другому. Да, по факту Вэй Тяньху не был бессмертным заклинателем – слишком далеко ушел от своего клана и от пути меча, – но все же проглядывало в его глазах и всем облике что-то такое, что заставляло вспоминать легенды о парящих в облаках заклинателях и божествах.
Они познакомились несколько лет назад на выставке традиционных инструментов, устроенной кланом У Минъюэ. Цзисин тогда только окончил обучение и ездил по стране, набираясь опыта и присматриваясь к потенциальным заказчикам. Та выставка проходила в Башне Ветров, древней клановой резиденции, где когда-то заклинатели со всей Жэньго собирались на Советы, а на верхнем этаже стояли приборы для наблюдения за небесными светилами. Цзисин задержался у стенда с эрху и его многочисленными разновидностями и так ушел в себя, что вздрогнул, услышав:
– Многие музыкальные теоретики называют эрху варварской скрипкой.
– Строго говоря, эрху не скрипка, а варварство – понятие субъективное, – машинально отозвался Цзисин и лишь потом повернулся к говорившему.
За окнами просторного зала на первом этаже башни горел над полосой прибоя алый закат, а этот человек вошел и будто принес с собой совсем иную зарю, из тех, что рождаются над золотой степью северо-запада, – а с этой зарей и крики соколов вместо взвизгов чаек, и острые звезды сухого степного неба, горящие в темных глазах так несхоже с ласковым светом звезд южного побережья.
– Вы заклинатель! – вырвалось у Цзисина, и он тут же торопливо добавил: – Прошу прощения, это вышло грубо.
– Ничуть, – белозубо улыбнулся незнакомец, – я даже рад, что вы с первого взгляда угадали. Вэй Тяньху. – И протянул руку возмутительно-бесцеремонно, на манер западных государств.