Страница 146 из 230
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 1 октября 1940 года. Здесь и далее письма М. К. Соколова к Н. В. Верещагиной-Розановой цитируются по: http://www.domarchive.ru/gallery/sokolov/671, http://www.domarchive.ru/gallery/sokolov/677.]
). Соколова не лишили права переписки и посылок (друзья посылали ему рисовальные принадлежности), и он совсем недолго пробыл на общих работах, оказавшись после больницы в инвалидном бараке, где не нужно было выполнять норму. Можно, конечно, сказать, что за возможность рисовать и отправлять рисунки на волю он заплатил здоровьем, – но на каких весах взвесить плюсы и минусы этих чудовищных причинно-следственных цепочек? более пятисот рисунков отобраны при обыске, часть исчезла при пересылке – зато остальные дошли, и даже живописные работы, сделанные в лагере, сохранились; не досидев двух лет срока, актирован как «доходяга» – зато еще четыре года прожил пусть в ужасных условиях, но на свободе. Повороты в его судьбе побуждали вспоминать о воскресшем Лазаре, и сам он бывал таких ассоциаций не чужд («Ведь я умирал, даже умер – и вот опять в жизни, и благословляю ее, говорю ей: „Осанна!“. „
Могущий да вместит
“ – и я вместил»)
67
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 3 августа 1945 года.]
, но не менее очевиден здесь образ страдающего Иова. Искусство помогало осознать опыт страдания, воплотить его и, в конечном счете, преодолеть.
Замечательно, что лагерным «художником на должности» Михаил Соколов стать не сумел: его служба в этом качестве – на фоне прочего вполне синекура – продолжалась всего-то чуть больше месяца, потому что слишком сильная органика не позволяла быть «просто профессионалом» и рисовать что приказано. Только по собственной потребности, вопреки всем обстоятельствам: «Рисую у себя на нарах в очень, очень неудобном положении. Света также мало, и можно пользоваться лишь серединой дня, когда барак всего больше освещен
68
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 17 апреля 1940 года.]
. <…> мои рисунки нужно смотреть в немного уменьшенном свете, так как я их делаю у себя на нарах, в полутемноте, надевая сильные очки (их у меня сейчас 6 штук). Ни в коем случае не при солнце, ― тогда могут оказаться «дефекты», происшедшие не по моей вине, так как я их в полутьме не вижу»
69
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 28 мая 1940 года.]
. В дело шли любые подручные материалы – мел, зубной порошок, печная зола, битый кирпич, – и любые основы, от фантиков до самокруток («За время пребывания в больнице я сделал десятка четыре-пять рисунков на курительной бумаге, которая продается маленькими пачками в 30 листков»)
70
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 3 февраля 1940 года.]
; размер диктовался, кроме прочего, необходимостью поместить рисунок в конверт отправляемого письма, – что влияло на его сохранность («…испортятся, так как сделаны с мелком (как пастель), а поэтому всякое давление и перекладывание на них сильно отражается. Самая ценная красочная пыльца стирается»)
71
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 13 февраля 1941 года.]
. Впрочем, утраты были меньшей бедой в сравнении с тем, что письмо могло вообще не дойти до адресата или дойти уже без вложения: несмотря на официально подтвержденное отсутствие препятствий («Вл. Серг. писал мне о своем запросе в ГУЛАГ, где ему, на его запрос о разрешении мне рисовать ответили, что никакого разрешения не требуется, я могу рисовать, что хочу и отправлять…»)
72
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 18 декабря 1940 года.]
, письма Соколова полны сетований на цензурные изъятия: «То, что не дошли рисунки к Вл. Серг., я объяснял случайностью, небрежностью, но теперь, когда второй раз письмо доходит, а рисунки нет, объяснить случайностью нельзя. Это просто меня убивает, тем более что вопрос нецензурности отпадает, так как они совершенно детски невинны. Что это такое? Я не знаю»
73
[Там же.]
; «К этому письму прилагаю четыре рисунка кусочков тайги, ― может быть, и дойдут, так как они ведь так безобидны. О получении этого письма и рисунков дайте знать мне телеграммой, чтобы я был спокоен, что письмо дошло»
74
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 3 февраля 1940 года.]
. И это не просто забота о сохранности наследия: автор отдавал себе отчет в том, что лагерные «пустячки» (так он называл эти работы) на самом деле означают новый этап его художнической биографии. «Мне кажется, я овладел тайной вложить в квадратный вершок, что другие в метрах. И в маленьком это даже сжатее – яснее выражено чувство и дыхание жизни (правды жизни и правды искусства). <…> Миниатюрами ты называешь мои маленькие вещи, но я их миниатюрами не считаю, так как принцип писания совсем не тот, что обычно у миниатюр, а (вещь) остается тем же, то есть станковой картиной, только маленьких размеров»
75
[Письмо М. К. Соколова Н. В. Верещагиной-Розановой от 12 марта 1946 года.]
(см ил. 32, 33 на вкладке).