Страница 33 из 76
Впрочем, контингент завсегдатаев, посещавших это заведение, всегда выглядел так, даже если многие из них служили в различных ведомствах Третьего Рейха, так или иначе связанных с разведкой. Случалось, что здесь появлялись и коммерсанты, которые были связаны с нелегальными перевозками. Известно, что разведка и контрабанда всегда связаны.
Ни хозяин заведения, ни официанты не удивлялись тому обстоятельству, что посетители редко остается в одиночку за столиком, как и тому, что практически никогда не собираются в количестве, превышающем двух человек. Вот и когда штандартен-оберюнкер сел в дальнем углу, его никто лишний не беспокоил.
Его визави явился без опозданий. Он тоже не щеголял здесь эсэсовским мундиром и начищенными до зеркального блеска сапогами. Обыкновенное пальто, шляпа с обвисшими полями, усталые глаза.
Правда, этими глазами он мгновенно срисовал всех присутствующих. Это был гауптштурмфюрер Вилли Леман, по прежнему служивший в Гестапо, несмотря на все злоключения, постигшие шефа этой организации.
— Здравствуйте, Вилли, — тихо сказал штандартен-оберюнкер, когда тот сел напротив.
— Здравствуйте, Отто, — откликнулся гауптштурмфюрер и тоже заказал подошедшему официанту кофе.
Скорцени дождался, пока подавальщик отойдет, и только потом спросил:
— Вас не настораживает тот факт, что мы опять встречаемся в том же месте, что и первый раз, Вилли?
— Нет, — ответил его собеседник, понижая голос. — Не вам мне рассказывать, что бывает с проштрафившимися…
Он осекся. В это время официант принес кофе. Когда тот отошел, штандартен-оберюнкер быстро кивнул, а гауптштурмфюрер продолжил:
— Надеюсь, на этот раз ваша просьба касается чего-нибудь менее скучного, Отто?
— Это как посмотреть, — вздохнул Скорцени. — Служба наша не оставляет простора для воображения.
— Как я вам уже говорил в прошлый раз, все мы лишь птенцы под крылом у фюрера, милый Отто, и служба у нас одна.
Штандартен-оберюнкеру стало тоскливо. Все и впрямь повторялось. То же кафе, тот же собеседник, почти такой же разговор. Разница заключалась в том, что теперь он выполнял прямой приказ самого рейхсфюрера.
Пусть этот напыщенный болван из транспортного управления корчит из себя большую шишку. Все равно ни к кому другому, он, штандартен-оберюнкер Отто Скорцени, сейчас все равно обратиться не мог. Подрастерял все связи.
— Мне нужна помощь, — сказал Скорцени. — Я хочу узнать, как можно переправить человека в Москву.
— В Москву? — Леман удивленно поднял бровь. — Опять! Зачем?
— Это не важно. Важно, что человек должен оказаться там. И желательно быстро.
Гауптштурмфюрер пригубил кофе.
— Я попробую снова, — сказал он. — Хотя, как я вам говорил в прошлую нашу встречу, советская контрразведка работает прекрасно. Любой неверный шаг, и ваш человек окажется в подвале на Лубянке.
— Может это мне как раз и нужно, — ответил штандартен-оберюнкер. — Скажите главное, вы знаете способ?
— Через Швецию, — тихо сказал Леман. — Есть один консул в Стокгольме. Берет деньги и не задает вопросов. Он может выдать шведский дипломатический паспорт любому. А из Стокгольма в Москву человек с этим паспортом может быть отправлен в качестве дипкурьера.
— Это надежная схема?
— Ничего не бывает надежно на сто процентов, но этот вариант — из лучших.
Скорцени кивнул.
— Организуете?
— Организую. Документы, явки, транспорт, но мне нужно время.
— Сколько?
— Хотя бы неделя.
— Я столько ждать не могу, — проворчал штандартен-оберюнкер и наклонился ближе. — Через три дня мой человек должен быть в Москве.
— Три дня? — удивился гауптштурмфюрер. — Это будет стоить недешево.
— Деньги будут.
Вилли Леман допил кофе, встал, надел шляпу.
— Ждите, — сказал он. — Я дам вам знать.
7 ноября 1941 года, Западный фронт, район Франкфурта-на-Одере.
В ночь на седьмое ноября прекратилась канонада. Тишина давила на уши после недель непрерывной пальбы. Я вышел из блиндажа под снегопад. Белые, крупные хлопья падали на броню танков, остывающие стволы пушек и фюзеляжи самолетов.
— Почему тихо? — спросил у Маландина.
— Во исполнение вашего приказа, Георгий Константинович, — ответил он.
— Да, верно. Заработался я что-то. Пойду посплю.
В девять утра я отправился в расположение 47-й армии. Лелюшенко приказал построить 4-ю стрелковую дивизию для награждения отличившихся. Вместо трибуны поставили кузовами в стык два грузовика, обшив красной тканью с транспарантом.
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 24-Я ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»
— Товарищи красноармейцы и командиры! — заговорил Лелюшенко и голос его разносился над полем. — Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции застала нас на немецкой земле. Мы идем на Берлин. Мы победим!
— Ура! — ответили бойцы.
Командарм в новехоньких погонах на шинели, уступил место на трибуне мне. На этот раз я не стал толкать длинных речей. Хватило и того, что я сказал на партийном собрании. Да и сейчас важнее было произнести то, что просил меня передать вождь.
— Здравствуйте товарищи командиры и бойцы!
По полю прокатилась громовое приветствие.
— Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура, товарищи!
— Урааааааа! Урааааааа! Урааааааа!
— Позвольте также передать вам поздравления от имени и по поручению товарища Сталина!
Тут уж откликнулись так, что, наверное, в Рейхсканцелярии было слышно. А если нет, так скоро услышит немчура, как идут в атаку советские штурмовые роты. Тошно станет. Впрочем, в этой версии истории фюрер, наверняка, сдриснет, не дожидаясь конца.
После речей, началось награждение. Награждали не только орденами и медалями, но и выдавали погоны. И еще дивизии присвоили звание гвардейской за героическое отражение попыток немцев деблокировать познанский гарнизон.
— Говорят, в Москве сегодня парад, — сказал мне Лелюшенко. — А у нас хоть и митинг, но тоже хорошо.
— Еще бы не хорошо, — сказал я. — Хорошо, что мы стоим под Берлином, а не они — под Москвой, Дмитрий Данилович.
— Дело прошлое, Георгий Константинович, но, признаться, были у меня такие мысли, когда они врезали по нам в июне.