Страница 9 из 119
Яшку Потапова схватили на Невском двое, опознав по нагольному полушубку; по счастью, на идущих вместе с ним сестер Фигнер никто не обратил внимания, и они спокойно уехали на извозчике. Могло бы обойтись и с самим Потаповым, но у него нашли знамя, после чего отпираться было бессмысленно: за такое ему, совсем мальчишке, светили каторжные работы. На Морской арестовали студента Боголюбова, приняв его за участника потасовки, хотя его и вовсе не было у Казанской. Всего арестовали более тридцати человек, среди них одиннадцать женщин, младшей из которых не исполнилось и семнадцати, это она кричала: «Вперед, за мной!» — вот и привлекла к себе излишнее внимание, как до этого Яшка. Взяли в неразберихе, изрядно помяв, даже нескольких шпиков, визжавших и пытавшихся отпираться.
Все кончено, думал Марк Натансон.
Но в Третьем отделении на этот счет думали совсем другое: вот и началось.
6 (18) декабря 1876, Ясная Поляна
Лев Николаевич эти дни ходил сам не свой. Всего недели три назад после долгого перерыва он смог вновь сесть за «Анну Каренину», но каждое написанное им слово раздражало его, не устраивало, каждая строчка казалась чужой. Что его мучило, он и сам не мог понять; но все время ждал беды и, вопреки привычке, от корки до корки прочитывал газеты.
«Теперь у нас очень, очень опасное время», — писал он в дневнике.
С недавних пор он стал скрывать дневник от жены; та столь явно радовалась тому, что он вновь писал «Каренину», и так печалилась и раздражалась всему, что к роману не относилось — даже о «Декабристах», кажется, не могла уж слышать, — что от греха подальше он держал дневник почти все время при себе и следил, чтоб не читала. Не писать же не мог: мысли, идеи, чувства требовали выхода, а поделиться этими мыслями ему было решительно не с кем.
И еще одно писал, совсем уже тайное; об этом нельзя было совсем никому.
Днем он совершил верховую прогулку и заехал на станцию за почтой. Там ему и вручили телеграмму из Москвы — кто отправил, не разобрать, и хорошо: дойдет до Софьи Андреевны, начнет выспрашивать, откуда такие знакомства, кто таков. В телеграмме сообщалось, что в Петербурге была разогнана демонстрация рабочих-социалистов и есть арестованные. Прочитав, он изорвал ее в клочки, а затем затянул прогулку еще не менее чем на час, чтобы успокоиться. Хотел бросить все, ехать в Петербург, узнать все толком; остановило только то, что он явственно представлял себе реакцию близких на такое свое намерение. Ни о какой поддержке с их стороны не могло быть и речи. А между тем выступили рабочие! Простые люди, фабричные, не «новые люди» — нигилисты!
Вернувшись с прогулки, он закрылся в кабинете, сказавшись занятым, и теперь, разложив вокруг бесполезные листы с «Карениной», писал в дневнике тяжелым неровным почерком:
Страшно волнуюсь из-за вестей о демонстрации. Невыносимо жить теперь в Ясной. Целую нынешнюю осень я был занят только поисками правды, истинного смысла, и вижу теперь ясно, что без устройства справедливости и равенства в общественной жизни невозможны ни правда, ни смысл. Благодаря ли моей какой-то странной физической любви к настоящему рабочему народу, заставившей меня понять его и увидеть, что он не так глуп, как мы думаем, или благодаря искренности моего убеждения в том, что я ничего не могу знать, как то, что самое лучшее, что я могу сделать, — это повеситься, — я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их не понимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу еще меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни.
Я полюбил этих людей.
Он остановился на этой мысли, отложил перо, уставился взглядом в зеленую однотонную стену, вслушался в себя, как делал всегда в минуту сомнения, — не лжет ли сам себе? Сердце отвечало спокойно и твердо: не лжет. Более того, это и есть теперь его единственная правда. И он продолжил писать:
Чем больше я вникал в их жизнь, живых людей, и в жизнь умерших людей, про которых я читал и слышал, тем больше я любил их и тем легче мне самому становилось жить. Со мной случился переворот, который давно готовился во мне и задатки которого всегда были во мне. Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши действия, рассуждения, науки, искусства, — все это предстало мне в новом значении. Я понял, что все это — одно баловство; что искать смысла в этом нельзя. Жизнь же всего трудящегося народа представилась мне в ее настоящем значении. Я понял, что это — сама жизнь, и что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял его. Защитить труд, прекратить безнравственную эксплуатацию рабочих, дать землю крестьянам — осуществлению этой великой, громадной мысли я чувствую себя способным посвятить жизнь.
За окном стремительно темнело. Он зажег свечу и прислушался. Тяжелые, уверенные шаги за дверью могли принадлежать только его жене, и он поспешно закрыл дневник листами «Анны Карениной», уже исчерканными правками.
Вошла Софья Андреевна с телеграммой в руках, и он поднял голову будто от рукописи, стараясь выглядеть задумчивым и полностью погруженным в работу.
— Телеграфировал Катков, — сообщила она с мягкой улыбкой удовольствия оттого, что новый роман ее мужа так важен и нужен одному из самых влиятельных и любимых властями издателей. — Умоляет прислать следующую часть для декабрьской книжки, и как можно скорее.