Проект «Борода»

И не ошибся. В последующие месяцы она хоть и вела себя сдержанно, но с пристальным неодобрением прочитывала все его рабочие записи и многозначительно качала головой. Тяжело поднималась к нему в кабинет, стояла около книжных полок, проводила тонкими еще пальцами по корешкам книг, шевелила губами: «Маркс, Бланки, Гийо, Лассаль, Одиганн, Прудон, Ле Пле, Фоше, Симонен», незнакомые фамилии шептала с подозрением, знакомые — с печалью, точно узнавала в них верные признаки неизлечимой болезни.

— «Геология и топография Валансьена», «К вопросу о рабочих союзах», «Гигиена углекопа», Underground Russia… Эмиль, тебе это действительно необходимо? — По-английски Александрин не читала, но значение слова Russia, конечно, поняла.

— Ты же знаешь, это нужно для романа. Когда я писал «Нана» и эти полки были заставлены самыми низкопробными сочинениями о парижских куртизанках, ты терпела, потому что знала, что это материал для исследований. Потерпи и теперь.

— Если я и терпела, так потому, что видела, с каким лицом ты читаешь эти книжонки — точно ученый, препарирующий ядовитую жабу. Теперь не то: я вижу, ты увлечен не на шутку, и это меня беспокоит. И зачем тебе книга о России? Где ты ее взял?

— Выписал из Лондона по почте. В романе должен быть русский революционер, а тут собраны как раз нужные мне литературные профили, — смалодушничал Лев Николаевич. Фамилию автора «Подпольной России» он так и не назвал вслух. — Этот герой-революционер вовсе не положительный! Уверяю тебя, он мне самому несимпатичен!

— Как же, — проворчала Александрин, но все-таки вернула Underground Russia обратно на полку.

— И еще, — покашляв, сообщил Лев Николаевич. — Я намерен… хотел бы съездить в Валансьен. Жиар приглашал меня посетить свой округ, и теперь я отчетливо чувствую, что должен поехать.

— В Валансьен? — поежилась Александрин. — Зимой?! По правде сказать, мне совершенно не хочется туда ехать. Кроме того, возможно, господин Жиар давно уже забыл о своем приглашении и ты можешь стеснить его. Конечно, он тебя примет, ты известный писатель, но не находишь ли это не вполне удобным?

— Я вовсе не собираюсь мешать господину Жиару, — возразил Лев Николаевич. — Я лишь хочу посмотреть, как устроены шахты, как выглядят поселки и чем живут тамошние рабочие. Это займет не более недели.

— Что ж… — Александрин остановилась у самого его стола, задев широким бедром пепельницу. — Если тебе так не терпится, напиши ему и поезжай. Но имей в виду: я остаюсь в Медане. А в феврале мы с тобой едем в Париж.

— Ну что ты, — великодушно сказал Лев Николаевич, понимая, что ему предлагают сделку. — Конечно, мы поедем в Париж.

Он написал Жиару, но, видимо, письмо затерялось в обширной депутатской корреспонденции. Прошло три недели, а ответа так и не было. Александрин с трудом скрывала радость. Однако именно в Париже, на набережной Сены, под пронизывающим ветром и мокрым снегом, в торопливо проходящем мимо, втянувшем голову в плечи бородатом господине Лев Николаевич с удивлением узнал депутата Жиара. Он окликнул его, и тот стремительно поднял голову:

— А, господин Золя! Что же вы мне не пишете? Я на днях вспоминал о вас.

— Да я, по правде сказать, писал, — смущенно сказал Лев Николаевич. — Хотел нанести визит в Лилль, но не получил ответа, и вот… Давно вы здесь?

— Да уж вторую неделю.

— Может быть, навестите меня в субботу? У меня будет что-то вроде ужина для близких друзей.

— Не могу, — с сожалением вздохнул Жиар. — В Денене забастовка, я еду туда. Хотите меня сопровождать? — тут же предложил он.

— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Но, господин Жиар, если это будет официальный визит, мне, пожалуй, припишут антиправительственные взгляды, а я еще ничего не видел и не могу заранее принять решение по поводу ваших бунтовщиков.

— А если это будет неофициально? Если я представлю вас, скажем, моим секретарем? Сможете все записывать без боязни, что вас разоблачат.

— А это возможно? — оживился Лев Николаевич.

— Конечно! Только ужин ваш, увы, придется отменить.

Лев Николаевич вздохнул, предвкушая реакцию Александрин. Реакция превзошла его ожидания.

— Забастовка! — кричала она. — Пришлют солдат, и тебя могут застрелить.

— Но за что? Я не буду сражаться с солдатами!

— Тогда тебя забросают камнями эти дикие люди!

— По-моему, — сказал Лев Николаевич, растерянно глядя на распахнутый чемодан и испытывая всегдашний свой ужас перед дорожными сборами, — ты знаешь о забастовках намного более меня. Отчего дикие? Какими камнями?

— Обычными! Булыжниками!

— Александрин!

Она полыхнула глазами, но через мгновение словно остановила сама себя. Ведь она так редко с ним спорила; ведь она никогда не требовала, как Соня, как настоящая жена.

— Надеюсь, твой Жиар сумеет о тебе позаботиться.

На следующий же день Лев Николаевич сел на поезд до Валансьена.

— Я непременно должен познакомить вас со своим братом Жюлем, — оживленно говорил Жиар, под стук колес разворачивая перед собой свежую газету. — Он знает о местной жизни куда больше меня. Сам я, как видите, бываю там только наездами.

— Скажите… — Лев Николаевич осторожно заглянул за край газеты. — А с какого возраста работают в шахтах?

— Закон 1874 года запрещает использовать в шахтах труд детей моложе 12 лет, — не отрываясь от газеты, ответил Жиар. — Начинают, как правило, помощниками забойщика или откатчиками, потом, с возрастом, переходят в забойщики. Женщинам теперь работать в шахтах запрещено, но еще недавно откатчицами в основном были девушки.

— Они… работали вместе с мужчинами? — переспросил Лев Николаевич, поправляя пенсне. — Как же это сказывалось на нравственности?

— Да вот именно так, как вы себе вообразили! — вздохнул Жиар. — К шестнадцати годам почти у всех внебрачные дети, часто не по одному…

— Но отчего же именно внебрачные?

— Заработок! Если сын женится или дочь выйдет замуж рано, то деньги перейдут в новую семью. Оттого их родители противятся браку до последнего. А младенцы все одно редко выживают… Я представляю интересы этих людей, господин Золя, но так и не понял, чего они хотят кроме денег. Вот вы писали в свое время об открытии школ — знайте же: большинство населения шахтерских поселков грамотно. А значит, нам нужен другой рецепт счастья. Если он вообще существует.

Жюль Жиар, невысокий мужчина лет тридцати, Льву Николаевичу сразу понравился, в основном немногословностью.

— Что рабочие? — сразу же спросил Жиар-старший.