Страница 66 из 119
— Кто-то работает на ту сторону, либо он, либо Оля, но ее рассказ пока полностью подтверждается: она была на субботнике, в ее квартире все перевернуто вверх дном, ее бывший муж действительно с кем-то дрался у дверей этой самой квартиры. Да и, кроме того, я сам позвал ее в клан. Она по этому поводу не проявила ни малейшего энтузиазма.
— Ты все уже успел проверить? — тихо спросила Ольга.
— Конечно. Голословные обвинения не мой профиль.
— А ведь ему все про нас известно, — внезапно подал голос Лёвчик. — Явки, пароли, имена, планы… все, что мы успели накопать.
— Да, — кивнул СФ. — Ты прав, ситуация хуже некуда. Все, что знает Мартов, теперь знают и они.
— А у него нормальное имя есть? — спросила Ольга.
— Так он на самом деле Мартов, Виктор Леонидович. А на «Полянке» был, если ты помнишь, Мистер Миддл Марч. Лев, наверно, надо его из всех наших групп повыкидывать.
— Изи! — откликнулся Лёвчик.
— Я не буду его блокировать, — упрямо сказала Варя. — Вдруг все-таки все не так… как вам кажется.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился СФ. — Так даже лучше: если он у кого-то из нас и объявится, это точно будешь ты. Тут два варианта: либо он позвонит тебе или напишет, либо явится лично, вот прямо сюда. Дай мне слово, что ты ему не откроешь, Варвара. Разговаривать, переписываться — сколько угодно, даже интересно, что он скажет. Но никаких личных встреч.
— Ладно. — Она посмотрела на него исподлобья. — Слово.
— Завтра проснетесь — наберите мне. Пока у меня нет нового плана, но я надеюсь что-нибудь придумать. И давайте уже расходиться, господа хорошие. Нам всем надо отдохнуть. Лев, собирайся, я отвезу тебя к Нике.
Лёвчик нехотя поднялся и двинул в прихожую по какой-то не очень очевидной траектории. ЛГ/КМ, кряхтя и шатаясь, последовал за ним.
— Что ж я убрался-то так, — пробормотал он. — Говорила мне бабушка: не жри, Митенька, дамских вин! Будь мужиком, пей хреновушечку…
— Ты куда едешь-то? — перебил его Лёвчик. — На Курский?
— Я ночую на вокзале! — радостно сообщил ЛГ/КМ. — Поминай теперь, как звали… о, стихи!
— Правда на вокзале? — спросила Ольга несмело. — В коробке из-под торта «Муравейник»?
— Он и тебе это прогнал? — Варя засмеялась. — Не верь только, умоляю. Он действительно живет недалеко от Курского вокзала, но уж точно не в коробке.
— А дальше как завернуть? — Разноцветные глаза испытующим взглядом уперлись прямо в Ольгу.
— Упустили, опоздали? — предложила она.
— …И чего-то, и ушел! Молодец! — Он радостно засмеялся и с размаху хлопнул ее по спине. — Это у нас будет сказка про Колобка. Я по дороге досочиняю и Варьке для тебя пришлю.
— Мить, давай я тебя подвезу, — предложил СФ, и вот это просительн ое «давай», так разительно отличавшееся от его обычного приказного тона, поразило Ольгу. Но реакция ЛГ/КМ была еще изумительнее: он просто отмахнулся — отмахнулся от всесильного СФ с его запонками, будто от мухи какой! — подхватил в одну руку гитару, в другую — недопитую бутылку и исчез за дверью.
— Напиши, когда доберешься! — заорала Варя ему вслед.
— Думаешь, напишет? — с сомнением спросила Ольга.
— Думаю, нет, — вздохнула Варя. — Но, как ты могла заметить, я предпочитаю верить в людей. Может, и напрасно, но иначе жить совсем тошно.
1883, Санкт-Петербург
Тот вечер, когда Иван Ильич впервые почувствовал внутри проклятую молотилку, он помнил почти по минутам, хоть и прошло с тех пор уже более двух лет. То был великий, исторический вечер: наше новое Величество принимало Самого в Аничковом дворце, чтобы решить судьбу Манифеста о незыблемости самодержавия, а значит, и судьбу России, — и, поскольку Величество испытывало по этому поводу известные колебания, Сам — пан или пропал — решил поведать ему о проекте «Борода».
Потому Иван Ильич, хоть к высочайшей аудиенции, конечно, допущен не был, но сопровождал Самого до приемной и преданно ждал, готовый к ответу на любой вопрос. Пока никто за ним не посылал и ни о чем не спрашивал. Что ж, еще не время. Иван Ильич не сомневался, что совсем скоро он будет лично представлен государю как человек, полезный государственному делу, и тогда перед ним откроются такие перспективы, о каких он сейчас не смеет и мечтать. И поскольку судьбоносная встреча не за горами, необходимо как можно скорее побороть тучность, и если уж приходится ночами напролет составлять документы, так хоть булок с изюмом при этом хорошо бы не жевать.
Булки с изюмом виделись Ивану Ильичу чем-то вроде социалистов: подлежали немедленному уничтожению.
Дело было в том, что, пока Сам шел от кареты к дверям, он развил неожиданную прыть, скорее подобавшую кузнечику, нежели государственному лицу. Поспешая следом, Иван Ильич изрядно запыхался, взмок, волосы его прилипли ко лбу — в общем, вид он имел неавантажный, для высочайшего взгляда никак не подходящий. И сердце стучало.
То ли дело Сам: сухой, быстрый, строгий, в скромном мундире. А в том, что мундир на локтях протерся и галстучек всегда будто засаленный, есть даже известный шик: сразу видно человека, который за красивостями не гонится, думает лишь о судьбе отчизны. Вот с кого надо брать пример. Только такой безупречный ревнитель государства и способен убедить Величество подписать Манифест, и тогда — прощайте, наконец, трусливые, бездарные высокопревосходительства! После долгих лет блуждания по зыбкой либеральной почве Россия выйдет на твердый путь самодержавия и будет процветать всем на зависть, и ни один крысеныш-социалист не посмеет даже пикнуть — удушен будет моментально.
Как те пятеро. Жаль, что не шестеро.
По правде сказать, стоило бы поблагодарить их за труды, хмыкнул про себя Иван Ильич, и вот тут понял, что сердце-то его как начало молотить еще перед входом в Аничков, так до сих пор и не успокоилось, и будто пульсирует, и больно, а ведь минуло уже не менее получаса. По давней своей привычке всем вокруг давать новые имена, будто он Адам на только что сотворенной Земле, Иван Ильич и этому скверному явлению подарил название: что за молотилка, подумал он раздраженно. Так и осталось — «молотилка». Встретившись с ней впервые, он отмахнулся от ее пакостного стрекотания и, чтобы отвлечься, стал думать о террористах. Правда ведь: нелюди, но не закидай они царя бомбами, останься живо покойное Величество, и пришлось бы нашей многострадальной стране жить по конституции Лорис-Меликова, с представительными выборами. Вот тогда уж ничего было бы не спасти.