Страница 6 из 119
— Конечно! — пристыженно согласилась Ольга. Время и впрямь было уже позднее. — Мань, правда, ты извини, что я пристала…
— Ой, Мышковская, не начинай, — отмахнулась Машка. — Так, лошадка. «Ежик!.. Лошадка!» А знаешь, есть лошадка! Вот, 1865 год: «А знаете, какой я вам про себя скажу сюрприз: как меня стукнула об землю лошадь и сломала руку, когда я после дурмана очнулся, я сказал себе, что я — литератор. И я литератор, но уединенный, потихонечку литератор».
— Если бы мне такое попалось у ученика, я бы засчитала ошибку, — поморщилась Ольга. — Лошадь руку сломала! И это классик!
— Пофиг, главное — Фет. И давай на этом, пожалуйста, закончим. Я сплю, Макс спит, все спят. И ты, Мышковская, тоже спи, — приказала Машка и дала отбой.
— Спокойной ночи, — сказала Ольга молчащей трубке. Только теперь она увидела пропущенный звонок — Виталик все-таки позвонил ей в пятый раз. Но я же не нарочно, оправдалась она, хотя на этот раз внутренний голос вел себя тихо.
«Вы успешно прошли вступительный тест игры „Мутная Полянка“, — сообщил тем временем бот. — Ваш аккаунт оплачен на месяц. Вот ваша ссылка для создания игрового профиля».
Быстро зарегистрируюсь, и спать, пообещала себе Ольга. А то так мучилась, обидно же! Сначала ник. Как бы себя назвать? Она бросила взгляд на верх странички, где было указано, кто из толстовцев в настоящий момент присутствует на сайте, но в онлайне болтались только True Лёвчик, помеченный как админ, и некто СФ. На работу им, что ли, не вставать, неприязненно подумала Ольга.
Так что же с ником, Крейцеровой Сонатой, что ли, назваться? Плохо. Получится, что она такая озверевшая училка-женоненавистница. Ночью приснится — испугаешься. Что тебе снится… крейсер Аврора… в час, когда… «В Ленинграде одна еврейка осталась — Аврора Крейсер…» Аврора Крейцер. Это уже намного лучше. Имя — Аврора Крейцер, город — Москва, год рождения — 1993, любимое произведение Льва Толстого — да, «Анна Каренина», что бы ни думала бывшая свекровь по этому поводу, аватарка — ой, нет, этим она лучше завтра займется, решила Ольга, нажимая «отправить». Или в выходные. Или еще когда-нибудь.
«Вы прошли регистрацию и доказали, что вы истинный толстовец! — обрадовался сайт. — Будем рады видеть вас в игре в любое время. Такие люди, как Вы, нам очень нужны. Проверка Ваших данных администрацией „Мутной Полянки“ займет максимум сутки, уведомление об окончании проверки придет на указанный Вами адрес электронной почты. А пока — вообразите: холодной, снежной зимой 1876 года…»
Но Ольга уже крепко спала, уронив голову на стопку так и не проверенных сочинений.
2 (14) декабря 1876, Санкт-Петербург
Холодной, снежной зимой 1876 года, когда по некоторым улицам Петербурга было и не пройти из-за огромных сугробов, доходивших до вторых этажей домов, — от этих монолитных ледяных айсбергов откалывали глыбы лопатами, а затем вывозили на ломовых извозчиках, — настроение в городе, вопреки погоде, было оживленным и праздничным. Балы, приемы и театральные премьеры сменяли друг друга пестрой вереницей. Только что в Мариинке впервые была представлена опера «Кузнец Вакула», пусть и встретившая несколько прохладный прием у критиков, но по достоинству оцененная светской публикой. Благодаря наплыву приезжих, слетевшихся в столицу, как мотыльки на манящий вечерний огонек, гостиничное дело переживало небывалый подъем. Из-под лесов вновь показался Троицкий собор Петропавловской, где завершались ремонтно-восстановительные работы; город хорошел и принаряжался.
Оттого, наверно, и казалось, что все немногочисленные мрачные и нервные люди города собрались в одной-единственной квартире — в этой самой, тесной и неуютной, будто самой судьбой предназначенной для них, вспыльчивых, колючих, накаленных, как иглы на лампе, — на Большой Дворянской, 13, в угловом четырехэтажном доме.
Это было тем более странно, что ни одному присутствующему не исполнилось еще и тридцати; им, молодым и образованным, среди которых были и истинные смельчаки, и гордые красавицы, скорее пристало бы танцевать и развлекаться. Но каждый из них разглядывал праздничное петербуржское великолепие с равнодушием Кая, которому в глаз попал осколок льда. За внешним блеском они видели ужесточение цензуры, усиление контроля в университетах. Почти у каждого из них были друзья, находившиеся в этот самый момент в заключении или в ссылке после массовых арестов страшного 1874-го. Почти каждый пережил допросы, провокации, временное нелегальное положение, уход от полиции. И обсуждали они не новейшую театральную постановку, а куда более рискованное и не терпящее отлагательств дело.
«Опасным временем» назвал эти дни в своем дневнике Лев Николаевич Толстой.
Самые смелые, непреклонные и бесшабашные из них остро ощущали эту опасность. Даже верховодивший среди них, обычно веселый и энергичный, Марк Натансон сегодня был необычно серьезен. Ему было двадцать пять; он был одним из старейших и опытнейших участников движения. Именно он выискивал по всей России останки разгромленных народовольческих кружков, собирал по всем знакомым имена и фамилии сочувствующих революции, убеждал, агитировал, привлекал к деятельности, поддерживал уверенность в правоте и надежду на будущее. Именно он, вопреки исключению из академии по чьему-то доносу, до хрипоты спорил с конспираторами, доказывая, что для вступления в организацию не следует испытывать и провоцировать неофитов — достаточно уверенности в их честности.
Именно он первым взял слово, когда стихли разговоры, и именно он произнес те самые слова:
— Необходимо решить вопрос с демонстрацией.
Он имел в виду именно «решить», не провести, не выйти на улицы немедленно. Он понимал, что добром эта демонстрация не кончится ни для кого из них. Но если надо, если время пришло…