Проект «Борода»

Уж кто бы говорил, подумал Лев Николаевич, припомнив слухи о внушительных долгах самого Тургенева перед «Современником». Собственные отношения с издательствами Лев Николаевич поставил твердо, и платили ему точно в срок.

— И тогда я предложил ему… — Иван Сергеевич вздохнул покаянно, но все-таки с некоторым лукавством. — Если угодно, литературную мистификацию. Написать роман в соавторстве под псевдонимом, чтобы выручить денег. А чтобы заплатили побольше нашему неизвестному автору, написать именно то, что лучше продастся: что-то, знаете, на потребу публике — и мистическое, и детективное, и непременно с любовной интригой, даже с адюльтером. Словом, бульварный роман. И выгодно, и перед читателями не стыдно, поскольку такую поденщину никто и не свяжет ни с Флобером, ни с Тургеневым. Придумали сюжет на скорую руку, сообразуясь с французскими вкусами: героиня работает у своей тетки, конечно, в галантерейной лавке… выходит замуж за скучного кузена, которому обещана с детства, и влюбляется в его друга, нищего художника, а меж нами говоря, попросту бездельника… он, разумеется, влюблен более в ее деньги, и эта парочка, сговорившись, топит несчастного мужа в реке. Потом они обручаются, и тут начинается всякая чертовщина: везде им мерещится утопленник, даже художник не может более рисовать, так как все портреты, выходящие из-под его пера, один в один покойный муж… любящих супругов мучат взаимные подозрения, каждый уже готов убить другого, ну и в конце концов оба травятся. Да… Роман наш опубликовали, деньги были получены, и мы взялись за следующий. — Заметив выражение лица Льва Николаевича, Тургенев поспешно проговорил: — Верьте, подобное «искусство» мне так же противно, как и вам. Я лишь хотел помочь своему другу в его бедственном положении.

— Я даю вам слово, что никто не узнает об этом от меня. Но что же дальше?

— Дальше мы написали еще несколько романов, уже более приличных, но в духе натурализма — это сейчас, как вам, несомненно, известно, моднейшее течение во французской литературе. Потом оказалось, что псевдоним может послужить не только нам одним. — Тургенев неуклюже поправил воротник и после паузы продолж ил: — Нелегко об этом рассказывать.

— Да чего же тут стыдиться? — пробасил Кравчинский. — Вот чудак человек: добро бы, если бы для себя… Понимаете, во Франции сейчас толпы эмигрантов, многие без работы, из них немалая часть — пишущие. Вот они и повадились ходить к Ивану Сергеевичу с просьбами, сам в прошлый свой приезд застал такую картину: явились двое, на вид совершенные оборванцы, но образованны, оба готовы и журналистами, и переводчиками, только дайте им работу. Иван Сергеевич дал им без звука рекомендацию, хоть и в глаза их до этой встречи не видел.

— Ну видно же, что порядочные люди! — окончательно смутился Тургенев. — Денег не берут, не хотят обязываться, а хотят честно зарабатывать свой хлеб. Как не помочь? Я выбрал из них нескольких талантливых и заказал им очерки о парижской жизни, а потом отослал их Стасюлевичу в Петербург, в «Вестник Европы», с тем, что есть у меня хороший знакомый, журналист и писатель, готовый через меня вести все дела, и мы заключили договор…

— Со Стасюлевичем?! — изумился Лев Николаевич, у которого от масштаба тургеневских махинаций уже волосы на голове стояли дыбом.

— С ним самым, с Михаилом Матвеевичем, — покаялся Тургенев. — И ведь, поверите, никто ни о чем не догадался! У меня на руках доверенность от нашего несуществующего автора, позволяющая мне заниматься переводами, издательскими вопросами и всеми денежными делами… ну помилуйте, не самому же мне было писать такую гору статей! А все гонорары получены настоящими сочинителями, — строго сказал он. — Поэтому если кто и обманут в этом деле, то, ручаюсь, лишь личностью автора.

— И вы предлагаете мне стать… вот этим самым вашим бульварным автором?

— Боюсь, что это наилучший выход, — умоляюще сказал Тургенев. — У него есть связи в издательствах, он известен, это позволит вам сразу публиковаться. Вы же пишете теперь?

— Да, но…

— Под этим именем вы сможете издать что угодно! И «Вестнику Европы» нужны новые очерки, вам не придется искать работу, ее и так будет сколь угодно много, — продолжал увещевать его Тургенев. — Поймите, друг мой, как Лев Толстой вы опубликовать уже ничего не сможете: наши власти этого не допустят. Серж, вот вы как подписываете свои статьи?

— Да по-разному, — пожал плечами Кравчинский. — Когда «С. Михайлов», когда «С. Ф.», а бывает, и одной только фитой… Князь Кропоткин под псевдонимами в России публикуется.

— Да, Кропоткин! — подхватил Тургенев. — Преинтереснейшая личность! Он на днях будет в Париже и обещал ко мне заехать. К сожалению, друг мой, как ни желал бы я вас с ним познакомить, рисковать нельзя. Он может узнать в вас соотечественника, да и с русскими социалистами вы общаться не должны.

— Сплошь правила и ограничения, — с горечью сказал Толстой. — Не то чтобы я ехал сюда общаться с русскими социалистами, но надеялся, во всяком случае, на большую свободу, чем в России.

— По сравнению с тем, что вы имели бы сейчас в России, это есть свобода немыслимая, — бесстрастно заметил Кравчинский. — Но и Франция все еще напугана коммуной: вздумай вы, к примеру, распевать на улице «Марсельезу», вам и здесь грозила бы тюрьма — пусть более цивилизованная и на короткий срок… Я мог бы предложить вам Женеву, там мы имеем возможность писать в открытую все, что хотим сказать миру о царском правительстве, но там вы будете в кругу убежденных марксистов и беглых народовольцев — или того, что от них осталось… Иван Сергеевич счел, что для вас более важно быть свободным в выборе своих убеждений, не подвергаться никакому давлению, а в этом, скажу вам открыто, писатель-француз куда более свободен, нежели швейцарский эмигрант из России.

— «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах», — грустно произнес Лев Николаевич.

— Руссо… — тотчас узнал Тургенев. — Видите, мы мыслим одинаково. Не зря же мы назвали нашего писателя Эмилем: естественный человек Руссо, взращенный искусственно.

— Так вот откуда «Эмиль». Имя, так сказать, со значением. А что же у вашего писателя с фамилией?