Проект «Борода»

— Отчего же, я ценю в людях наличие экономического мышления. И заметь, доход от переиздания книг покойного она делила по справедливости между собой и детьми. Вообще, на счастье, к архиву Достоевского она относилась очень бережливо и трепетно, но сейчас не об этом. Наше письмо, утеряв со временем практическую ценность, мирно хранилось между листами черновой рукописи «Братьев Карамазовых». Кстати, тебе никогда не казалось странным, что Толстой, якобы всю жизнь так интересовавшийся Достоевским, начал вдумчиво читать «Братьев Карамазовых» только в 1910 году? Чуть ли не из Астапова просил второй том ему прислать?

— Ну мало ли. Раньше не успел.

— Действительно. Шекспира читал, Шиллера читал, а вот Достоевского как-то не успел. Ну да ладно, это лишь очередное косвенное подтверждение основной гипотезы. В 1918 году, уезжая из революционного Петрограда в Ялту, Анна Григорьевна забрала архив с собой. По завещанию он был распределен между сыном, Фёдором Фёдоровичем, и двумя внуками. После похорон матери Фёдор Фёдорович едет с этим архивом из Симферополя в Москву. Красный патруль снимает его с поезда…

— Откуда ты все это знаешь?

— Не поверишь, прочел в интервью с правнуком Достоевского. Ну так вот. Снимает с поезда и ставит к стенке. В последний момент один наиболее грамотный красноармеец реагирует на фамилию Достоевский — к тому времени было опубликовано постановление Ленина о памятниках великим деятелям российской культуры, в котором значился и Фёдор Михайлович. Поэтому расстреливать его сына не стали, но следующий патруль заинтересовался архивом и отобрал его для последующей национализации. Так Исторический музей пополнил свою коллекцию литературных памятников.

— А что же письмо?

— В этом вся штука. Письмо — а точнее, рукопись, в которую оно было вложено, — до музея не доехало. Исчезло по дороге. В интервью высказывалось предположение, что советская власть перепродала рукопись за границу, возможно даже Цвейгу. И что будто бы было письмо из меньшевистской Грузии с предложением купить эту рукопись, но Совнарком постановил отказаться от сделки. Всего этого, конечно, быть не могло. Попади эта рукопись к Цвейгу или к любому другому коллекционеру, он обнаружил бы письмо и, уж поверь, не стал бы хранить его содержание в тайне. Нет, и рукопись, и письмо не покидали территории России. Даже, скорее всего, Москвы.

— А что же тогда предлагали нам грузины?

— Думаю, беловую рукопись «Карамазовых», которая тоже загадочным образом исчезла, но уже из банковского сейфа в Петрограде. — Он зевнул. — Такие были времена, везде царили неразбериха и разгром. Следы черновой рукописи из архива искали очень многие, прежде всего, конечно, специалисты по Достоевскому. Я лишь один из этих многих. Немало времени ушло на восстановление состава того, второго патруля. Насколько могли, проследили дальнейшую биографию. Один из них был крестьянином, еле-еле грамоте выучился, что он мог понимать в Достоевском? Он после окончания Гражданской войны вернулся к себе в деревню куда-то под Тамбов и там успешно коллективизировался, пока какие-то недобитые кулаки его не пристрелили. Более интересен второй, Коган, он потом неплохо продвинулся по партийной линии, но сгинул в 1937-м в сталинских чистках. Третий, образцово-показательный советский рабочий, погиб под Москвой в 1941-м. Вот, собственно, и вся история, дальше тупик.

— Как интересно, — вздохнула Ольга. — Боже, ну что тебе стоило рассказать мне все с самого начала? А то — двойник, управляемая оппозиция, социализм с человеческим лицом… я же на самом деле решила, что ты малость не в себе!

— А теперь?

— Даже не знаю. Все окончательно запуталось. Погоди, а ты говорил еще, что осталось много косвенных свидетельств подмены. Это, например, что?

— Да этого-то добра уйма, — махнул рукой СФ. — Я всего на память даже не помню. Ну, например… Каждый второй свидетель упоминает, что в старости Толстой вообще не помнил своих ранних произведений. Не помнил и вспоминать не хотел. Самый яркий случай — визит в Ясную Поляну Мечникова, это у нас 1909 год. Пока они с Толстым фотографируются, Мечников упоминает, что во Франции очень любят произведения Толстого, особенно «Анну Каренину». Толстой ему на это отвечает, что совершенно забыл «Анну Каренину». Мечников думает — наверно, старческий склероз. И, чтобы как-то свою догадку подтвердить, спрашивает: почему? Память ослабела? И тут Толстой выдает совершенно прекрасное.

— Что?

— Он говорит дословно следующее: «Меня не интересуют прежние произведения. Они только заманивают публику читать то, что я пишу теперь». Призна ётся прямым текстом.

— Здорово. А еще?

— Еще, например, у Сухотина есть замечательный кусок. Сухотин — это у нас ты помнишь кто, да?

— Конечно. Это муж старшей дочери Толстого, Тани.

— Да-да. Так вот, этот самый Сухотин страшно заинтересовался вопросом, почему Толстой вдруг сменил одни убеждения на другие, да еще так резко. Или, может быть, наоборот, нашел пробел в легенде и решил его заполнить, пока этим не занялся кто-то другой. Так вот. Сначала он обратился к дневникам Софьи Андреевны и заметил, что она отмечает этот переход как факт, но описывает его очень неполно, будучи не в силах дать ему какое-либо психологическое объяснение. Тогда он рассказал об этом самому Толстому.

— Двойнику.

— Двойнику, конечно. И знаешь, что ответил ему этот самый двойник? Что ему самому это представляется каким-то необъяснимым скачком! Каково? Сначала человек пишет «Исповедь», чтоб объяснить, как он дошел до такой жизни, а затем в личном разговоре не может внятно ответить на тот же вопрос!

— Ну так и в восьмой части «Анны Карениной» этот переход представлен довольно скачкообразно. Ходил человек в церковь, там излагал священнику свои сомнения, потом еще походил, подумал, и — бац! — есть Бог на свете.

— Насчет авторства восьмой части «Анны Карениной» у меня тоже серьезные сомнения. Ты помнишь, кстати, свидетельства окружающих того времени? Как ему осточертела эта «Анна», как он мучился, пока писал, хотел закончить как можно скорее и приняться за новое…

— За «Декабристов»?

— Нет, я же уже тебе говорил. За «Западню». Это первый роман Золя, написанный Толстым в одно лицо.

— Да, точно же, «Западня». Которую Тургенев начинал читать несколько раз, но она ему так и не понравилась.