Проект «Борода»

Окурок из школьного окна она все-таки бросать не стала — аккуратно затушила и убрала обратно в пачку, чтобы потом выбросить. Не включая свет, собрала вещи. Биографию Золя сунула в нижний ящик стола. Заперла кабинет, сбежала вниз по лестнице, не сбавляя темпа, бросила ключ на стол охраннику, проскочила мимо СФ и остановилась только на крыльце, глотая холодный воздух.

— Оля, что случилось? — спокойно спросил СФ за ее спиной.

Она снова вытащила сигареты.

— Не кури здесь. Давай хоть до машины дойдем.

Она пропустила его вперед и послушно вышла за ним с территории школы — направо, до стихийной парковки у жилых домов. У машины он достал из кармана пальто зажигалку, дождался, когда она закурит, и только тогда вновь устремил на нее вопросительный взгляд.

Ее рассказ он выслушал без звука и, только когда она замолчала, спросил:

— Как он выглядел?

— Невысокий. Лысый. Простое такое лицо, как у хозяйственника. Нос немного картошкой. Глаза интересного цвета, я еще подумала: как у тебя.

— Это у меня глаза интересного цвета? — удивился СФ.

— Ну да, у меня в детстве была кошка — вот у нее были точно такие же. Не желтые, не зеленые, не пойми какие. Телосложения… ну, среднего. Джинсы, серый свитер. Ты его знаешь?

— Вроде бы нет. — СФ отрицательно покачал головой. — Никогда не встречал. Передам в службу безопасности, пусть они займутся…

— Он… из тех, о ком ты говорил? Тех, кто тебе противостоит?

— Из толстовцев? Ну да, похоже.

— Кто они вообще такие?!

— Тихо, не ори. И давай, пожалуйста, уже поедем. Есть очень хочется.

— Слушай, — сказала Ольга после паузы. — А это будет очень ужасно, если мы не поедем ни в какой ресторан, а просто купим еду в магазине? Я просто… правда, мне очень не по себе от этого визита. Меня до сих пор трясет. И я просто не могу сейчас идти в какое-то место, где надо держать спину и… в общем, я просто хочу домой.

— Доставку закажем, — решил СФ. — Я не против еды из магазина, но ее, насколько я понимаю, еще надо готовить, а сил ждать уже нет.

— На пищевом производстве нет еды?

— Есть, но через несколько месяцев работы на хлебокомбинате хлеб перестаешь есть вообще. Просто надоедает до смерти. Тебе завтра рано вставать?

— Суббота же… а, черт, субботник. — Она в отчаянии взялась за виски. — Я совершенно о нем забыла! Да, завтра утром я должна быть в школе. Будем убирать территорию.

— Ленин умер сто лет назад, а дело его живет, — философски вздохнул СФ. — Ладно, я тебя сам отвезу.

Какое-то время он смотрел на дорогу.

— Ты спрашиваешь, кто они, — произнес он наконец, — будто это какая-то спецслужба или организованная группа. Участники масонского заговора. Это не совсем так. Есть много разных группировок, заинтересованных в том, чтобы в биографии Толстого ничего не менялось. Усадьба в Хамовниках на реконструкции прямо сейчас — знала об этом? Я потому и позвал тебя на Пречистенку. Часть заработала себе научный авторитет на заведомой лжи — надо им, чтобы этот хлипкий фундамент обвалился вот прямо сейчас? А есть и просто фанатики. Они истово верят в Толстого, бородатое зеркало русской души с косой и в лаптях, и относятся ко мне как к опасному еретику, подлежащему уничтожению. Кто конкретно приходил к тебе сегодня, я не знаю. Думаю, что первые, потому что этот человек ничего тебе не сделал. Он хотел тебя сильно напугать, и у него получилось. Не бойся, Оля. Я уже говорил, что смогу тебя защитить. И это правда. Смогу.

— Как? Охрану ко мне приставишь?!

— Надо будет — приставлю. Сам я, как видишь, передвигаюсь без охраны. И ничего, никто пока не застрелил меня из подворотни и не влетел в лобовое стекло на полной скорости. Да, они тебя пугают, но они не такие страшные, как кажутся. Ты не пострадаешь, даю тебе слово.

Слышать это было приятно. Ольга повернулась к нему, но он смотрел в боковое зеркало, собираясь перестроиться, и взгляда ее не заметил.

— Они против того, чтобы в биографии Толстого что-то менялось, из-за званий и денег, — задумчиво сказала она. — Но ты-то почему за? Что изменится для тебя от того, что мир признает Золя Толстым?

— Лично для меня — ничего, — согласился он. — Но ведь про Золя и Толстого — это правда. Разве правда не самоценна?

— Ценнее твоей жизни, например?

— Любой социалист сказал бы, что да.

— Видимо, из меня вышел бы очень хреновый социалист, — покачала головой Ольга. — До сих пор не могу во все это поверить. Люди реально способны угрожать другим людям из-за Толстого, который Золя?

— Ты же знаешь, что я отвечу.

— Знаю.

— Зачем тогда спрашиваешь?

— Потому что… — Она собралась с мыслями и вдруг поняла: — Потому что, если бы не существовало никаких реальных доказательств, то им не было бы необходимости предпринимать никаких реальных шагов. То есть если уж они решили меня пугать, значит, хотят предотвратить чтото конкретное с моей стороны. Что я найду… что? Серёж, долго ты мне будешь голову морочить? Ведь тебе наверняка известно, что это, потому что… ты сам это ищешь.

7 (19) марта 1878, Ясная Поляна

Ни в одном уголке усадьбы Софья Андреевна не могла найти покоя — ходила, хлопотала, занималась детьми (у маленького, Андрюши, все не проходил жар, Лёля куксился и вовсе по непонятной причине), а в мыслях было только одно: когда же, когда?.. Уехал ли или остался? И каким будет тот, что вернется в Ясную? И самое заветное, больное — поладит ли с детьми? Ни с Таней, ни с Серёжей ни слов ом более не обмолвилась она о грядущих переменах после того единственного, вчерашнего, разговора. Говорила долго, дурно, сбивчиво. Объясняла как могла о долге их перед Россией, да разве можно объяснить то, в чем сама сомневаешься? Таня забросала ее вопросами, на которые у Софьи Андреевны не было ответов: а как зовут нового

papa

? («Так и будешь называть

papa

, как раньше», — намеренно жестко оборвала ее мать.) А сколько ему лет? А разрешит ли он ей заниматься и дальше рисованием? А будет ли он, как

papa

, ходить на охоту? Не откажет ли от дома mademoiselle Gachet (спрошено было с некоторою надеждой)? Будут ли приезжать Кузминские? Поедем ли летом на кумыс, как обещано?