Проект «Борода»

В городе он сразу отправился к Жанне и в который раз поразился, как быстро и неотвратимо растут его дети. Дениз — изумительно грациозная, строгая, почти уже тринадцатилетняя девица. «Ей оборачиваются вслед на улице», — с гордостью сказала Жанна. Так же, как раньше — тебе, подумал Лев Николаевич, мягко улыбаясь про себя. Жак, тоже почти подросток, по такой-то погоде носился по городу на велосипеде и, конечно, простыл; теперь лежал и мучился ужасно оттого, что нельзя заниматься любимыми делами и заставляют пить лекарство. Единственное, что он делал с удовольствием, — показывал всем горло, разевая рот, как кашалот: горло выглядело душераздирающе. Лев Николаевич обещал сыну пойти кататься вместе, как только дожди закончатся. Дамы хором запротестовали — что это, их уже не приглашают? Они тоже хотят кататься!

— Мама хотя бы получила подарок, — вздохнула Дениз. Лев Николаевич и в самом деле принес Жанне изящную золотую брошку, не смог пройти мимо. Он питал слабость к украшениям и к Жанне в украшениях.

— О да, — рассмеялась Жанна. — Твой отец любит бриллианты. Ничего, кроме бриллиантов.

— Ну отчего же, — сконфузился Лев Николаевич. — Я люблю множество всяких вещей.

— Например? — азартно поинтересовался Жак.

— Паровые машины!

— Значит, самая лучшая вещь для тебя — паровая машина из бриллиантов, — радостно заключил Жак.

— О, — рассмеялся Лев Николаевич. — Такую вещь я бы купил непременно!

— Хорошо, что ты вернулся, — шепнула ему Жанна на прощанье. Он пообещал ей зайти завтра.

По дороге обратно на рю Брюссель он, отвыкший в Медане от физических нагрузок, решил прогуляться, но погода к променадам не располагала. Пересиливая себя и вдохновляясь размышлениями о закаливании организма, он решил пройти все-таки лишних несколько кварталов. Шел налегке, без трости, руки в карманах для тепла, приятно быстрой и легкой для своего возраста походкой, растворяясь во влажном тумане, повисшем между домами. На улицах было немноголюдно, да и дождь вроде поутих. Однако от Сены дул, усиливаясь, холодный ветер, и через час Лев Николаевич изрядно продрог.

Но ничего, его дом был уже рядом. Осталось лишь обогнуть угол, чтобы выйти к парадной двери, но Лев Николаевич медлил и сам сперва не понял, отчего остановился за углом. Прямо над ним двое рабочих чинили крышу его собственного дома, грохотали какими-то инструментами. Но не это привлекло его внимание: они говорили по-русски! Во всяком случае, бранные слова, которыми они изъяснялись, были русскими совершенно определенно.

Вот уже до чего дошло, печально подумал Лев Николаевич. Теперь эмигрантская община, ранее состоявшая почти полностью из интеллигентов социалистических убеждений да богачей, приобретавших дома в Европе для собственного удовольствия, пополнилась и наиболее бедствующей прослойкой населения, не стерпевшей, видно, унижения и гнета на родной земле. Где же они живут в Париже, эти несчастные кровельщики, и всегда ли есть у них работа? Поймут ли они, если он обратится к ним по-французски? Да, должны понять: объясняются же они как-то со своими старшими из местных. Странно, однако, что они заняты именно его крышей — да верно, Александрин что-то опять затеяла: все ей кажется, что с домом что-то не в порядке и надо срочно чинить. Это уж старческое, не переспоришь. Главное, чтобы шум прекратился к вечеру, а то невозможно будет работать. Он уже собрался крикнуть кровельщикам, что хотел бы с ними поговорить, но вдруг услышал:

— А когда он вернется?

— Да еще нескоро. Александр Петрович сказывал, он гулять больно любит.

— Гулять? По такой собачьей погоде? Ну пусть погуляет, напоследок-то. — И там, наверху, кто-то отчетливо фыркнул.

Это они обо мне, с ужасом осознал Лев Николаевич и не дыша отступил в тень соседнего дома, чтобы они не могли его видеть.

— Ты не больно-то кричи. Услышат.

— Да я ж не по-ихнему! Коли и услышат, так не поймут. Когда завтра разбирать?

— Рано, часу в шестом, чтоб не успели хватиться.

— По такой-то холодине, и опять ни свет ни заря…

Они закладывают каминную трубу, догадался Лев Николаевич, и его прошиб озноб. А может быть, от реки снова потянуло ледяным осенним ветром?

За исполнение операции, конечно, отвечает русская агентура во Франции, но приказ о его ликвидации мог отдать только Победоносцев. Почему сейчас? Он спустил ему с рук «Западню» и «Жерминаль»! Не вмешиваясь, наблюдал, как его судили, порочили его имя, изгоняли через Ла-Манш! Что он сделал им теперь, что в России его сочли слишком опасным?

Лев Николаевич в отчаянии схватился за виски и не почувствовал ни кожи лица, ни пальцев.

Надо зайти в дом, его могут заметить, тогда они найдут какой-нибудь другой способ от него избавиться, ну же, шаг к двери, еще один, почему он вышел без трости, сейчас бы она была очень кстати, он и ноги свои почти перестал чувствовать, он весь превратился в лед. Он хотел взглянуть на рабочих на крыше, но не мог поднять головы; и, доковыляв наконец до двери неверными шагами и рывком распахнув ее, едва не упал на пороге. Хорошо, что Александрин теперь ходила медленно. К тому времени, как ее грузная фигура показалась в прихожей, он уже сел на пуфик и даже немного выровнял дыхание.

— Господи, Эмиль, ты же совсем замерз! — привычно возмутилась Александрин. — Ты дрожишь! Я прикажу разжечь камин.

— Нет, — выдохнул Лев Николаевич.

— Как это «нет»?! У тебя лицо совсем синее.

— Камин разжигать нельзя. Пошли лучше за Морелем…

— За доктором? Ты нездоров? Возможно, господин Тулуз лучше…

— За Морелем, — повторил Лев Николаевич едва ли не с угрозой. Александрин очень нравились умозаключения титулованного психиатра о том, что муж ее невропат, терзаемый постоянными сомнениями и полный болезненных идей. Выходило, что без ее заботы он неспособен выжить — в чем она была абсолютно убеждена, а он совсем не уверен.

А вот Морель был скучный и неразговорчивый, он мерил Льву Николаевичу пульс и выписывал ему пилюли, а на Александрин вообще не обращал внимания. И он был дрейфусаром, а сейчас это было важно.

Двое убийц сидят на крыше его дома, и он отсюда слышит, как они стучат какими-то колотушками, ждут, когда он умрет. Но Лев Толстой — он же Эмиль Золя — никогда за всю свою жизнь не отступал без боя.

— Да что такое случилось? — Александрин уже почти кричала ему в ухо. Наверно, она что-то говорила ему, а он задумался и не слышал.

— Я объясню тебе, когда здесь будет Морель, — отрезал он.