Проект «Борода»

— Так ведь Дрейфус — еврей, — смущенно пояснил Доде-старший. — Точнее, был единственным евреем в нашем Генеральном штабе. И надо же было именно ему начать шпионить против Франции! Теперь его преступление легло камнем на всех евреев сразу. Их обвиняют в сговоре, в создании тайного синдиката, в том, что они несут погибель стране, их увольняют с работы… Да что я вам рассказываю! Вы разве не читаете газет?

— В общем, нет, — сознался Лев Николаевич.

— Можно ли писателю быть равнодушным к общественной жизни! — раздался протестующий голос за его спиной.

Леон. Видимо, его гражданское чувство было уже полностью удовлетворено и пора было переходить к обеду.

— Поосторожнее с оценками, Доде, — насмешливо заметил Гонкур. — Не забывай, ты обращаешься к автору «Жерминаля».

Но его уже заглушили любопытствующие голоса:

— Правда ли, что вы видели Дрейфуса, господин Доде?

— Расскажите же, господин Доде!

Леон сделался торжественен и мрачен. Его губы сжались, и Лев Николаевич ужаснулся ненависти, отразившейся на его круглом лице.

— Церемония происходила во дворе военного училища, — начал он свой рассказ. — На плацу построились военные, прочие граждане могли наблюдать только из-за ворот. Но видно было хорошо, я разглядел Дрейфуса во всех подробностях. Это ничтожный и мерзкий человек. Ей-богу, для него выбрали чересчур уж мягкое наказание! Предателя, надевшего в последний раз свой парадный мундир с офицерскими нашивками, вывели на плац под грохот барабанов, и в тишине зазвучал непреклонный, полный презрения голос генерала Дарраса: «Альфред Дрейфус, вы недостойны носить оружие! Именем французского народа вы разжалованы». И знаете что? Он ничего не ответил, даже не опустил головы! Вот до чего глухо его сердце и грязна его совесть!

— Но это же и есть признание вины, — возразила Александрин.

— Как бы не так! Когда все стихли, ожидая от негодяя мольбы о пощаде, он развернулся к войскам и крикнул: «Солдаты, клянусь вам жизнью моих детей, я невиновен! Да здравствует Франция! Да здравствует армия!» По счастью, его быстро прервали. Конвой подтолкнул его вперед, и он пошел мимо толпы, плюющей в него и бросавшей гнилые объедки. А он еще пытался кричать о своей невиновности, смущая людей! Следовало бы заглушать его лживые слова барабанным боем. Говорят, за час до разжалования он во всем сознался конвоиру.

— Сознался! — удивился Лев Николаевич. — Зачем же тогда было кричать?

— Хотел сохранить лицо, — предположил Гонкур.

— Но ведь это не так дурно, что он мужественно перенес унижение? Если бы у него дрожали колени и он плакал, вам бы было легче его простить, Доде?

— Простить?! — скривился Леон всей своей пухлой физиономией. — Что вы, Золя! Он предал Родину!

Потом этот разговор, конечно, позабылся — предал, виновен, сослан, Льву Николаевичу было не до того. К нему обратился доктор Эдуар Тулуз, задумавший исследовать организм известного писателя. Был этот Тулуз преинтереснейшей личностью, и Лев Николаевич согласился, только потом осознав, как это опасно.

— Вам сейчас пятьдесят пять? — спрашивал доктор. — Н-да… Понимаете, вы в хорошей форме, но, по-видимому, ваш организм серьезно износился. Я бы сказал, что вам ближе к семидесяти, несмотря на вашу подвижность.

— А… почему бы вы так сказали? Что мне к семидесяти?

— Ну, у вас, например, очень ранняя стенокардия, — с энтузиазмом сообщил доктор. — Потом, старческая пигментация — видите? Тоже рановато, да.

Et cetera, et cetera

[13]

[И так далее, и так далее (лат.).]

. Прямо скажем, не до Дрейфуса. Однако невесть откуда снова объявившийся Алексис, услышав рассказ об обеде у Доде, подверг своего учителя чуть ли не обструкции:

— То есть как это — Дрейфус виновен?! И вы верите таким безмозглым юнцам, как Доде?

— Но ведь Дрейфус сознался, — нерешительно возразил Лев Николаевич.

— Ложь. Ни в чем он не сознавался.

— А решение суда?

— Военного суда? И это говорит мне автор «Разгрома»? Суда при закрытых дверях! — воскликнул Алексис с негодованием. — Это же нарочно было устроено, чтобы избежать огласки!

Лев Николаевич про себя отметил, что измена офицера и составляет компетенцию военного суда, но Алексису было мало.

— Теперь Дрейфус отбывает пожизненное заключение на Чертовом острове, на голой скале на краю света — вы знаете, как его называют? Бескровной гильотиной, да! Ему запрещено говорить, его приковывают к кровати цепями, а самый уважаемый мной человек — вы, дорогой Золя! — сообщает, что он, изволите ли видеть, сознался! У него шесть конвоиров! Чего же они так боятся? Что он переплывет Атлантику на доске?

— Что он покончит с собой? — тихо предположил Лев Николаевич.

— Помилуйте, для них это было бы идеальным выходом из положения! Покончил с жизнью — следовательно, признал вину. Нет, они чувствуют, что дело ненадежно, и боятся. И правильно боятся, — нехорошо усмехнулся Алексис. — Лично я этого так не оставлю.

Так я растеряю всех друзей, беспомощно подумал Лев Николаевич. Хорошо бы составить свое мнение об этом деле, но для этого хорошо бы обратиться к кому-нибудь… спокойному.

Рейнах. Историк, бывший секретарь Гамбетты и, конечно же, депутат — от округа Динь. Он серьезен и безукоризненно честен. Может быть, он сможет внести ясность во всю эту неразбериху. Правда, Рейнах еврей…

Да что же это я, ужаснулся сам себе Лев Николаевич, никак тоже скоро побегу громить кого-нибудь? И пригласил к себе Рейнаха незамедлительно. Тот с удовольствием взялся рассказать дорогому Золя о деле Дрейфуса.

— Не секрет, — начал он, раскуривая трубку, — что Германия, Австрия и Италия имеют у нас разведывательные службы.

И Россия, мысленно прибавил Лев Николаевич.

— И мы у них тоже, — бесстрастно продолжал Рейнах. — Более того, всем прекрасно известно, что службы эти возглавляют военные атташе. Германскую разведку во Франции возглавляет полковник Шварцкоппен.

— Если о нем знают, отчего же его не вышлют? — наивно поинтересовался Лев Николаевич.

— А что это даст? Мы вышлем их главу разведки, они в ответ вышлют нашего. Мы найдем замену, о которой они не будут знать, они найдут замену, о которой не будем знать мы. Никакого выигрыша никому. Да и чем виноват Шварцкоппен? У него такая работа, более того, в определенных рамках он готов сотрудничать — ну, если дело касается конфликта с третьими странами. А вот его французские агенты, за деньги продающие родину, — совсем другое дело. Понимаете, к чему я веду?