Страница 10 из 79
С одного местоимения, которое ты не исправил.
Варвара потом сказала мне:
— Вы каждый раз уходите от меня домой так, будто возвращаетесь не к жене, а на службу.
— А вы каждый раз говорите так, будто имеете право ревновать.
Она посмотрела прямо.
— А вы каждый раз приезжаете так, будто даёте мне это право.
Вот тогда надо было закончить.
Я не закончил.
Потому что был уставшим, тщеславным и испуганным. Потому что рядом с Варварой моя сломанная часть казалась не уродством, а тайной, которую кто-то бережно держит в руках. Потому что она не требовала от меня быть великим. Не смотрела на меня как на мужа, которого ждала десять лет. Не знала, каким я обещал быть.
Я называл это свободой.
На самом деле это была трусость.
У Варвары тоже была своя правда.
Она не была женщиной из дешёвой истории, которая охотится за чужим мужем. Ей было тридцать пять. За плечами — неудачный брак с хирургом, который изменял ей так буднично, что в конце она перестала ревновать и начала скучать. Отец — военный врач, всю жизнь исчезавший на службе. Мать — женщина, умевшая ждать так долго, что ожидание стало её характером. Варвара ненавидела таких женщин. И всё равно постепенно стала одной из них.
Сначала она сама провела границу.
Мы стояли у окна в конце коридора. Внизу горели фонари, снег ложился на мокрый асфальт. Я приехал после закрытого совещания, хотя не должен был. Она это понимала.
— Не приезжайте больше без причины, — сказала она.
— Причина есть.
— Какая?
Я не ответил.
— Вот именно, — сказала она. — У вас жена.
— Я знаю.
— Нет. Вы вспоминаете о ней, когда нужно остановиться. А когда хочется прийти — забываете.
— Вы хотите, чтобы я ушёл?
Она долго смотрела на меня.
— Я хочу, чтобы вы не делали из меня женщину, которая ждёт чужого мужа.
— А вы?
— А я уже стою слишком близко к этому.
Она ушла первой.
И я, вместо того чтобы принять этот шанс, приехал через три дня. С цветами. Не огромным букетом. Не пошлым жестом. Белые тюльпаны. Смешная попытка сделать грех аккуратным.
Варвара открыла дверь своей квартиры и посмотрела на цветы.
— Вы с ума сошли?
— Возможно.
— Это не романтично, Александр Михайлович.
— А как?
— Это трусливо. Вы хотите, чтобы я решила за вас.
— Что решила?
— Что вы не виноваты. Что вас просто не отпустили.
Она стояла в дверях в домашнем свитере, без макияжа, с усталым лицом. Красивая не той красотой, которую показывают миру, а той, которая появляется, когда человек уже не защищается.
— Я не могу обещать вам ничего, — сказал я.
— Тогда зачем пришли?
Вот этот вопрос был последним предупреждением. Я мог развернуться. Мог сказать: простите. Мог поехать домой, разбудить Марту, сесть на край кровати и признаться хотя бы в том, что почти случилось.
Вместо этого я сказал:
— Потому что рядом с вами я могу дышать.
Варвара закрыла глаза.
Теперь я понимаю, насколько это было жестоко. Женщине, которая всю жизнь боялась быть запасным берегом, я сказал именно то, что привязывает сильнее признания в любви.
Не «люблю».
«Мне без тебя плохо».
Для многих женщин это опаснее.
Первый поцелуй не был красивым. Не таким, о котором потом вспоминают с музыкой. Он был злым, почти отчаянным. Варвара ударила меня ладонью в грудь, когда я наклонился к ней.
— Не надо, — сказала она.
Я остановился.
— Скажи ещё раз.
Она смотрела на меня долго. Потом прошептала:
— Не делайте из меня плохую женщину.
— Это я плохой мужчина.
Она рассмеялась почти с ненавистью.
— Мужчинам всегда легче. Вы даже грехи носите как ордена.
Потом сама поцеловала меня. И с этой секунды мы оба начали лгать.
Сначала редко.
Потом увереннее.
Потом так, будто ложь — это просто неудобная форма расписания.
Я говорил Марте: «Задержусь».
Варваре: «Ненадолго».
Себе: «Я разберусь».
Никому из нас это не было правдой.
Варвара хотела не просто меня. Это я тоже понял слишком поздно. Она хотела быть выбранной. Не тайной. Не госпитальным контактом. Не женщиной, к которой приезжают, когда дома слишком светло и слишком больно. Она хотела однажды услышать, что я пришёл не от Марты, а к ней.
Это разные вещи. Я ей этого не дал.
Я брал у неё тишину, тело, возможность быть слабым и почти не давал будущего. Иногда — заботу. Иногда — деньги. Иногда — ночь до утра. Иногда — разговор, в котором был честнее, чем дома.
Но не выбор. А она соглашалась, потому что каждый раз думала: ещё немного — и он поймёт.
В этом они с Мартой были страшно похожи.
Обе ждали от меня одного и того же. Честности. Я не дал её ни одной.
Когда Варвара сказала о беременности, мы сидели в её кухне. Раннее утро, за окном мокрый снег, на столе две чашки кофе. Она не плакала. Просто положила передо мной тест и сказала:
— Теперь ты не сможешь делать вид, что у нас нет последствий.
Я смотрел на две полоски и впервые почувствовал не радость и не ужас.
Пустоту.
Потом сразу вину за эту пустоту.
— Я буду рядом, — сказал я.
Она усмехнулась.
— Каким образом? По вторникам и после секретных совещаний?
— Варя.
— Нет, Саша. Сейчас ты не будешь говорить моё имя так, будто это уже забота.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты сказал ей.
— Скажу.
— Когда?
Я молчал.
— Вот, — сказала Варвара. — Именно поэтому я всё ещё любовница, даже беременная.
Я не сказал Марте. Не в тот день. Не через неделю. Не через месяц.
Я каждый раз выбирал момент, и каждый раз момент оказывался неподходящим. Марта была усталой. Марта смеялась за завтраком. Марта выбирала ткань для новых штор. Марта засыпала у меня на плече. Марта стояла в синем платье перед зеркалом и спрашивала:
— Так хорошо?
А я смотрел на неё и думал: сейчас я скажу — и эта женщина исчезнет.
Не уйдёт даже. Исчезнет. Та, которая ещё верит мне.
Я откладывал не разговор. Я откладывал её смерть во мне. И этим убивал медленнее.
Варвара это чувствовала. Становилась резче, требовательнее, злее.
— Ты любишь её? — спрашивала она.
— Не начинай.
— Это не ответ.
— Да.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что не могу не быть.
— Какая удобная пытка для двух женщин.
Однажды она сказала: