Страница 8 из 15
4
Женщины остались позади. За мальчишкой вышли Блохин, Гордей и двое местных мужчин: крепко сбитый дед с палкой из нетолстого ствола и долговязый мужик в кепке, надвинутой почти на самые глаза. Шли довольно долго, пока, наконец, мальчишка остановился у оврага и махнул рукой в сторону смятой крапивы.
— Там она.
Его голос дрогнул, и мальчик убежал обратно к женщинам.
Блохин с Гордеем пошли первыми. Гордей и так подозревал, что они не найдут там ничего хорошего, но не ожидал, что всё будет.. так.
Едва расступились заросли крапивы, он узнал ситцевое платье в цветочек, неуместно ярким пятном выделяющееся на землистом дне оврага. Вернее, ярким оставались лишь некоторые фрагменты платья – те, которые не были залиты буро-бордовым. Заскорузлая от засохшей крови ткань расходилась лохмотьями, рыжие косы растрепались, собрав комья грязи и листья, а от горла до живота по телу тянулись длинные раны, наполненные чем-то чёрным, сгустчатым.
Блохин тихо выругался и, кажется, перекрестился. Перед глазами Гордея всё стало чернеть по краям, сжимаясь в одну точку, словно мир затягивало в воронку. Он сделал шаг назад, затем ещё один. Ноги подкосились, и Гордей опустился на землю. Сердце стучало часто и мелко, в голове громыхали два имени разом:
«Нина»..
«Света»..
— Всем назад! – прокричал Блохин голосом, вновь обрётшим твёрдость. – Расходитесь по домам!
* * *
Следователи из райцентра опросили большинство красиловцев, а дольше всех – Гордея. О планах скорее вернуться домой пришлось забыть. Всё Красилово гудело ульем – местами испуганно, местами истерично, а кое-где – с плохо скрываемым смакующим восторгом. До позднего вечера горели огни в окнах, до полуночи местные кучковались у порога магазина, поглядывая в сторону дома Светы, где стояли две милицейские машины и одна карета «Скорой».
С третьей попытки Гордей дозвонился по единственному в деревне телефону-автомату на работу и предупредил начальника, что не выйдет в понедельник – обязан остаться в Красилове как важный свидетель. Закончив разговор, он с минуту стоял, упершись лбом в столб, а потом зашёл в новый ларёк и купил бутылку водки.
Пить у Букашкиных показалось Гордею кощунством: они и так вряд ли были в восторге от его общества (ещё и невольно затянувшегося), а тут ещё и с бутылкой.. Не дойдя до калитки, Гордей сел на лавку и опёрся спиной о штакетный забор.
— Из горла пить собрался?
Гордей чуть не подпрыгнул. Из соседней калитки вышла баба Тоня и стояла, скрестив полные руки на груди. Зыбкий летний сумрак скрывал её лицо, темнели только пятна глаз и рта.
— Ну.. да, – промямлил Гордей, покачав в руках бутылку. Не прятать же, в самом деле.
— Так заходи, мой Коля тоже налил. Хоть закусишь по-человечески.
Тонин голос звучал буднично, чуть устало, но в нём не было ни страха, ни паники, ни жалости – эти интонации доносились по всему Красилову целый день, и Гордея уже тошнило от них. Более того – она не шипела и не желала ему всяческих бед, как в первую встречу. Кинув взгляд на зашторенные, светящиеся тёпло-персиковым окна комнаты Анны Петровны с мужем, он пожал плечами и встал с лавки.
— Да почему бы и нет.
У тёти Тони Гордей бывал всего раз или два – заходил по ерунде, когда на летние каникулы к ней приезжала дочка, подруга Нины. Вроде бы ничего с тех пор не изменилось: по крайней мере, шторка из соломенных спиралек вместо двери на кухню была совершенно точно той же самой, что десять лет назад. Как и гобелен с Шишкинскими медведями.
— Здрасьте.
За столом сидел старый муж тёти Тони – дядя Коля, щуплый седой мужчина с пигментными пятнами на морщинистой голове. Перед ним стояла початая бутылка водки, открытая банка кильки и домашние солёные патиссоны. Дядя Коля молчаливым кивком благословил Гордея на компанию.
— А.. вы? – спросил Гордей, оборачиваясь на хозяйку.
Тоня застыла при входе. Она выглядела неуместно довольной, словно исполнилось что-то, о чём она давно мечтала.
— Нет-нет, я не пью, – проворковала она и удалилась, бормоча что-то про варящуюся картошку.
Гордей поставил свою бутылку в компанию уже начатой.
— Закуски нет с собой, простите. Можно же так?
— Не вопрос. – Дядя Коля твёрдой рукой налил Гордею в гранёный стакан, который не вставая достал с серванта и обтёр об собственную рубашку. – Всё есть. Сейчас картошечки Тонька принесёт.
— Ага.. картошечки..
В голове у Гордея звенела блаженная пустота. Стараясь удержать это состояние – наконец-то впервые за день страшные картины и воспоминания отступили – он залпом выпил водку и задрал голову, нюхая корку кусочка бородинского хлеба. Взгляд упал на толстый металлический крюк, торчащий под потолком из деревянной балки.
— Что это там у вас?
Коля неуклюже повернулся и мотнул головой.
— Да так, раньше свиней подвешивали, когда хозяйство большое было, – и поспешил перевести тему: – Ну ты что скажешь? Кто девку Лещицынскую убил?
Гордей кашлянул и скорее сунул в рот патиссон, уложив на хлебный кусочек.
— Следствие начнётся, разберутся.
— Не-ет, – покачал головой дядя Коля. – До сыщиков мне дела нет. Ты-то сам как думаешь? В прошлый раз так и не дало ничего твоё хвалёное следствие.
Под тиканье часов на Гордея снова нахлынула лавина. Белый снег, бордовые брызги крови. Внизу – речка, замёрзшая с краёв и тёмно-серая по центру. Нина с широко раскрытыми глазами, изодранная одежда, а тело, которое видно в разрывах ткани – такое же истерзанное, залитое кровью.
— Собаки, – прохрипел Гордей. – Пусть будут собаки.
— Голо-одные, – странно смакуя слово, протянул дядя Коля. – А не волки, нет?
— Волков в Красилове не водится, – не совсем уверенно ответил Гордей.
— Простых не водится. – Дядя Коля подлил водки в оба стакана и гостеприимно пододвинул к Гордею банку с килькой. – А что насчёт.. непростых зверей?
— Что вы имеете в виду?..
Дядя Коля навалился локтями на стол, приближаясь к Гордею и, обдав алкогольным запахом, заговорщически шепнул:
— Волкудлаки.
В кухню спешно вошла тётя Тоня, держа перед собой дымящуюся кастрюлю. Ловко подсунув полотенце под дно, она водрузила кастрюлю на стол и сняла крышку. Пар от картошки закрыл от Гордея лицо дяди Коли, и последнее слово старика будто тоже растворилось в горячем паре с аппетитным запахом.
— В-вол.. – Гордей поперхнулся.
Тоня сурово взглянула на мужа и едва заметно прижала к губам палец – молчи, мол, старый. Коля хитро сощурился и наколол вилкой картофелину.
— Люди-волки, они самые. Слыхал?