Царь Скорбь

Глава 4

На третьем году учебы в Рэкхеме Артур с Ваном, съехав из кампуса, поселились в неоколониальном доме за полмили от колледжа. Когда-то, еще до начала восьмидесятых, дом выкрасили в противоестественный оттенок морской волны, отчего с виду казалось, будто он должен фосфоресцировать в темноте, и разделили на пару студенческих апартаментов: квартира снизу, квартира сверху. Верхний этаж сняли три девчонки. В начале триместра девчонки куролесили вовсю, врубая «Фрэнки Гоуз ту Голливуд»[8] так, что дрожали не только стекла в окнах, но даже мебель, да еще подпевая, визжа во все горло. Однако к концу сентября в квартире этажом выше воцарились тоска и запустение. Одна из девчонок выпала из окна во время танцулек в кампусе, сломала позвоночник и была отправлена домой. Другая познакомилась с парнем из УМО и переехала к нему. Третья, специализировавшаяся в морской биологии, три дня из четырех проводила на исследовательском судне.

Ван говорил, что скучает по ним, что соседство девчонок – шумных, веселых, возможно, нестрогого нрава – стимулировало воображение и просто радовало сердце. Однако Артур против покоя вовсе не возражал и в тот момент, когда зазвонил телефон, пользуясь тишиной, распутывал кое-какие загадки древнеанглийского. Древнеанглийский он любил всю свою жизнь: уж очень необычно, вкусно ложились старинные слова и в голову, и на язык. Конечно, «тоска» – слово вполне o’кей, но «bitre breostcaere», то есть «горька туга грудинна», намекало на некое другое, куда более глубокое чувство из той эпохи, когда люди обитали не в головах, а в теле. Порой, зачитавшись древнеанглийским, Артур обнаруживал, что и думает на нем, будто дорсетский монах, трудящийся над перепиской рукописи перед вечерней службой.

Дотянувшись до телефона, привинченного к стене над кухонным столом, он снял трубку сразу же после второго звонка.

– Кенгурушку тебе вернуть? – без предисловий, с тягучим акцентом янки, спросила девчонка на том конце провода.

Кто говорит и о чем, собственно, речь, Артур понял не сразу.

– А, ту, с Бико?

– Я знаю, кто он такой. Про него еще Питер Гэбриэл[9] поет. Может, я и из «местных», но не совсем уж дура.

– Я и не говорил… Прошу прощения, напомни, как тебя звать?

– Тана Найсуондер. Где «Заткнись и Жри» найти, знаешь? Это на углу Макдональда и Лэнга. Подъезжай часам к семи, у меня как раз смена закончится. Тогда кенгурушку и заберешь.

– Можно, наверное.

– «Наверное», – с необъяснимым презрением передразнила его Тана. – Кабы ты кенгурушку ту мне не одолжил, меня бы мать повидать не пустили. Не знаю даже, как тебя благодарить, так что… с меня нынче ужин.

Последнее прозвучало точно угроза.

Находившуюся в соседнем городке, в Гогане, пиццерию «Заткнись и Жри» отделяло от дома Артура около мили, но вечер выдался настолько приятным (на ум невольно приходило слово «восхитительным»), что Артур решил оставить «христомобиль» во дворе и прогуляться пешком. Казалось, последние дни сентября, переступив порог осени, другой ногой увязли в лете. Сияние предвечернего солнца, клонившегося к закату, расплескалось золотистым маревом по лику земли. Листья деревьев пестрели мазками осенней желтизны, а воздух был сладок, хрусток, словно яблоко, только что сорванное с ветки.

Пиццерия «Заткнись и Жри» обнаружилась в ряду торгового комплекса, между пунктом обналички чеков и винным магазином. Толкнув плексигласовую дверь, Артур вошел в длинный зал, ничуть не романтически освещенный люминесцентными трубками. Под инфракрасными лампами, неторопливо кружась, грелись штабели тарелок с пиццей, у дальней стены поквакивал автомат «Миссис Пакман»[10], линолеум в черно-белую клетку давненько нуждался в мытье… Пожалуй, приемный покой «Скорой помощи» поздним вечером и то выглядел бы несколько привлекательнее.

За кассой стояла Тана Найсуондер.

– Можно мне стейк-бомбу, большую «Коку» и малость поношенную кенгурушку с Бико? – заговорил Артур.

Фразу эту он считал очень даже остроумной – даже репетировал, проговаривал про себя на ходу, но Тана всего лишь стоически выбила его заказ.

– Еще пятнадцать минут, и свободна. Кенгурушка твоя в машине, на задах. Хочешь, забирай хоть сейчас.

Дождавшись заказанного сандвича (предложенной бумажки в десять долларов Тана не приняла, отрицательно покачав головой), Артур прошел тускло освещенным коридором и миновал туалет с темной кладовкой. Позади заведения, за дверью пожарного выхода, оказалась усыпанная гравием автостоянка.

На общество Артур не рассчитывал и здорово удивился, увидев у выхода Ронни со старшей сестрой Таны, Джейн, торчавших возле «Форда Ранчеро». Машину он запомнил еще в «Блэк Крикет». «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ – ТРАВКА, БЕНЗИН, ИЛИ ГОТОВЬ ВАЗЕЛИН»… Державший в зубах сигарету Ронни запрокинул голову и выпустил дым в вечернее небо. Джейн, накинув поверх обтягивающей безрукавки кенгурушку с Бико, сидела на капоте с запотевшей бутылкой пива меж бедер.

Оба передавали друг дружке какие-то полароидные снимки и появление Артура заметили не сразу.

– Ого! Это же Артур Оукс! Как оно? Ничего? – приветствовал его Ронни.

Вот это удивило Артура еще сильнее: полного имени он никому из них не называл и до сих пор не понимал, каким образом Тана узнала его телефон.

– Прекрасная кенгурушка, – заметил он, кивнув Джейн.

– Ага, мне тоже нравится, – откликнулась она.

Однако Артура вовсе не волновало, что ей нравится, а что нет: самому ему происходящее не нравилось совершенно. Ясное дело, от него ждали, чтоб он спросил, что у них там, на снимках, но подыгрывать ему не хотелось. Просить о возвращении кенгурушки – тоже. Попросишь о чем-то – и тут же окажешься в их руках. Аппетит исчез, как не бывало, и все же Артур, развернув сандвич, впился в него зубами.

– Эй, кореш, хочешь задницей шикозной полюбоваться? Глянь-ка!

С этими словами Джейн бросила ему полароид, будто фрисби, и Артур поймал снимок, прижав его ладонью к груди. Во рту пересохло еще до того, как он успел взглянуть на фото.

Снимали, похоже, в потемках, но округлости женского зада под белыми хлопчатобумажными трусиками Артур разглядел без труда. Еще в кадре кто-то держал черенок ложки, едва не касаясь кончиком одной из ягодиц. Черенок ложки… остро заточенный, дочерна обожженный… Прожеванный кусок сандвича в желудке словно бы превратился в клейкий, не поддающийся перевариванию ком теста.

– Ничо так у твоей мамки попец, а? – продолжила Джейн. – Да, знаю, знаю, она ж духовного сана, но как увидишь этакую корму, поневоле о грешном задумаешься!