Страница 4 из 37
Книга первая. Терновники. 1989 год
Глава 1
В первые же сентябрьские выходные Артур Оукс поехал на запад, навестить мать в исправительно-трудовой. Ехать ему предстояло больше двух сотен миль, через южную половину Мэна, затем сквозь «дымовую трубу» Нью-Гэмпшира и далее, в Вермонт, а завершался путь, как обычно, вереницей машин, дожидавшихся очереди к воротам двенадцати футов в высоту, затянутым поверху колючей проволокой.
Трехэтажный блок из тесаного песчаника, с узкими щелями вместо окон, исправительно-трудовая колония всякий раз казалась Артуру очень похожей на среднюю школу. Сбавив ход, он остановился за «Фордом Ранчеро», исторгавшим из выхлопной трубы клубы густого, маслянисто-черного дыма. Нашлепка на заднем бампере гласила: «ЗАДАРОМ НЕ КАТАЮ – ТРАВКА, БЕНЗИН ИЛИ ГОТОВЬ ВАЗЕЛИН». Вот, вот нашлепка на бампер, достойная уважения! «Фольксваген» Артура, «Кролик»[2], перешел к нему от матери, и на нем тоже имелись наклейки… целая уйма: мать ни единому квадратному дюйму кормы не позволила пропасть даром. Одна вопрошала: «СЛЕДУЕШЬ ЛИ ТЫ СТОЛЬ ЖЕ БЛИЗКО И ЗА ИИСУСОМ?» Другая, с портретом Ганди, утверждала: «ОКО ЗА ОКО – ТАК МЫ ВЕСЬ МИР ОСЛЕПИМ». За что мать вправду следовало посадить под замок, так это за преступное издевательство над собственной машиной. Знала б она, каково ему парковать унаследованный от нее «христомобиль» среди кучи тачек, наверняка не раз уносивших хозяев от копов…
Если снаружи женская исправительно-трудовая колония «Блэк Крикет» здорово походила на большую общественную среднюю школу, то ее холл напоминал скорее тесный приемный покой какого-нибудь травмпункта. Люминесцентные лампы, жужжавшие под потолком, озаряли холл скудным, гнетущим светом, телевизор в углу бормотал, мерцал, показывая что-то из обычной дневной говорильни.
В конторском кресле на роликах за исцарапанным, грязным окошком восседала, точно пилот, кряжистая, стриженная по-мужски дежурная надзирательница. Войдя внутрь, Артур занял очередь за парой лет двадцати пяти и девчонкой годами шестью-семью младше. Мощные, точно печные трубы, ноги парня туго обтягивали черные джинсы, черную футболку без рукавов украшала эмблема «Харлея», а голову он повязал банданой. Остроту черт костлявого, узкого лица прислонившейся к нему спутницы не смягчали даже румяна с нежной, жвачечно-розовой губной помадой. Девчонка стояла рядом, опустив голову так, что немытые соломенно-желтые волосы закрыли лицо целиком. Ее костюм состоял из чересчур короткой, оставлявшей обнаженным живот футболки «Ганз-н-Роузес», а вылинявшие от отбеливателя джинсы сползли книзу, выставив напоказ верхнюю кромку глянцевито-черных стрингов. Почувствовавший, что замечать подобные вещи не слишком прилично, Артур отвел взгляд.
– В этой футболке ей туда нельзя, – указав на девчонку, объявила надзирательница за окошком.
Девчонка, изогнув шею, оглядела футболку «Г-н-Р», будто в поисках каких-нибудь неприличных пятен, и Артур, едва не вздрогнув, понял, что знает ее… знает, но не по имени – по профессии. Работала она доставщицей на дом пиццы из пиццерии «Заткнись и Жри», что в Подомаквасси, а заодно, если знаешь, что заказывать, могла привезти и разной дури. Донован Макбрайд, сосед Артура по комнате, знал, и эта девчонка появлялась в их общей резиденции за пределами кампуса раз-другой в месяц, привозя Вану колбасный пирог с пакетиком травы. По разумению Артура, из-за нее половина кампуса подсела на траву и страдала несварением.
– А что с ней не так-то? – спросила девчонка из пиццерии.
– Упоминания об огнестрельном оружии запрещены. Прикройте чем-нибудь или снимите.
– А ты б с удовольствием поглядела, а? – С этими словами старшая из сестер, ухватив доставщицу пиццы за голову, безжалостно сжала ее грудь. – Гляди, гляди, какие дыньки у нашей Таны!
Тана, взвизгнув, высвободилась из ее хватки.
Дежурная надзирательница устало отвела взгляд.
– Правила – вон, на стене.
– Это ж с концерта футболка, – возразила Тана, потирая грудь.
– С концерта, не с концерта, пара скрещенных пистолетов – вот, налицо. А одежда с изображениями наркотиков, оружия и непристойными надписями у нас, в исправительно-трудовой колонии, запрещена. Вольпе, Найсуондер, вы можете проходить. Вашей сестре придется остаться здесь.
Умолкнув, надзирательница кивком указала на двустворчатые двери по левую руку от оконца.
– Слышь, ты, корова жирная, моя сестра с нами пойдет, – возразила старшая из сестер.
– Что-что? – переспросила надзирательница, склонив голову набок и повернувшись ухом к оконцу.
«А что, может, и правда не расслышала», – подумалось Артуру.
– Джейн, – вмешалась в разговор Тана, – я и в пикапе подожду. Нельзя, ну и ладно. А вы с Ронни идите к маме. Не надо тебе…
– А ты помолчи! «Не надо»! Мы только из-за тебя и приехали, – оборвала ее Джейн Найсуондер и вновь повернулась к надзирательнице: – Мне нынче в шесть утра, будь оно проклято, подниматься пришлось и Тану сюда везти, чтоб сама матери свою очередную дурь объяснила, а ты ее собираешься заставить отсиживаться в машине только потому, что тебе футболка ее не по нраву?
Надзирательница, поднявшись со стула, накрыла ладонью рукоять тефлоновой дубинки у пояса.
– Хочешь мать навестить, так давай, болтай дальше, – процедила она. – Может, у нас и камера как раз с ней по соседству найдется.
– В шесть утра! – продолжала Джейн. – Три часа езды… и теперь мне еще бодаться с этой фашистской ко…
– Пускай мою кенгурушку возьмет, – вмешался Артур, прежде чем она успела назвать надзирательницу «коблой» и получить дубинкой по продолговатой, слегка заостренной кверху голове.
Впрочем, в их перебранку он встрял не из-за нее – из-за девчонки, Таны. Зажмурившись, опустив подбородок к груди, сгорбившись, будто испуганная ссорой отца с матерью, Тана вдруг превратилась из девчонки лет восемнадцати-девятнадцати в оцепеневшую от ужаса девятилетку, и этого Артур выдержать молча не смог.
Джейн Найсуондер оглядела Артура с головы до ног. Череды чувств, промелькнувших в ее водянисто-голубых глазах, Артур толком не разобрал: нечто вроде любопытства, мгновенный холодный расчет, искорка веселья, и на этом, пожалуй, все.
Устрашающе побагровевшая, надзирательница слегка успокоилась и опустилась на стул.
– Пока я не вижу пистолетов, не вижу и проблем.