Opus 2

— Не собираюсь делать из него мученика. Мученика, в свою очередь, легко сделать символом восстания, а помимо Мирка на роль нового владыки Керфи найдётся немало претендентов. – Королева пояснила это с той же интонацией, с какой часто говорил Герберт: так взрослый растолковывает неразумному ребёнку нечто очевидное. – Оковы страха держат народное возмущение в узде, лишь пока давление на эти оковы не слишком высоко. То, что назревает сейчас – лавина, готовая сойти с гор. Оно не связано с жизнью и судьбой конкретного человека. Его смерть скорее станет тем, что поможет этой лавине сорваться вниз, нежели тем, что её удержит. – Встав, Айрес шагнула к ней; камень гулко пел под её каблуками. – Быть королевой, девочка, – значит не просто сидеть на троне. Не просто устранять всех, кто тебе неугоден. Это значит понимать, кого можно устранить без вреда для системы, а с кем потеряешь больше, чем приобретёшь. И люди не овцы, которые покорно поверят в любую байку – лишь в очень убедительную. Байка «благородный Миракл Тибель устроил резню в особняке родного дяди» к таковым не относится.

Прав был Герберт, отчуждённо думала Ева, глядя на колени королевы, подходящей к ней. Народная любовь предоставляет тебе немаловажные привилегии. Бетховена, несмотря на все высказывания в адрес властей, тоже не мог тронуть император, хотя Бетховен не был ни настоящим революционером (разве что в музыке), ни претендентом на трон. Впрочем, то, что Мирк таковым являлся, делало ситуацию ещё сложнее.

Какой бы благовидной ни была причина, сложить два и два и понять, что двигало Айрес тирин Тибель в вопросе его устранения, людям труда не составит. Самым простым людям. Самым недалёким – каковых большинство в любом мире.

— Вскоре баланс сил изменится. Вскоре он не будет представлять угрозы. А пока мне куда удобнее противостоять Мирку, чем кому-либо ещё. – Присев прямо перед ней, одним коленом коснувшись сухого камня на полу, королева небрежно сложила руки на другом. – Я знаю его. Знаю его образ мыслей. Знаю, что он не сделает решающий шаг, пока не будет уверен, что переворот пройдёт с минимальным количеством жертв. А при текущем раскладе жертв окажется много.. Хотя твоё появление, полагаю, могло всё изменить. Но сложилось так, как сложилось. – Тёмные глаза королевы – оттенка обесцвеченных, выбуренных временем лепестков роз – впивались в Евины зрачки, препарировали душу, путали мысли. – Он дарит людям надежду. Надежда помогает им мириться с тем, с чем в ином случае мириться многие не стали бы. Отними у человека надежду – он обратится в неконтролируемого загнанного зверя. Оставь ему надежду, позволь лелеять до поры, пока тебе это выгодно, и получишь рычаг управления.

— Так же, как сейчас вы сделали этот рычаг из меня, – закончила Ева непослушными губами.

Айрес едва заметно склонила голову в знак подтверждения:

— Эти вещи понимают немногие. И поэтому я никак не могу уступить трон милым наивным детям вроде вас.

Удар, хлестнувший Еву по щеке, вышел мгновенным. Она даже не успела поднять руки, чтобы защититься. Когда же попыталась – перед вторым ударом, по другой щеке, – знакомое чувство беспомощности обернуло тело безвольной куклой.

Здешние браслеты не позволяли пленникам даже постоять за себя. Не то что напасть.

— Это за Кейла, – сказала королева тихо, когда Ева повалилась на бок. – Он не должен был умереть. Не так.

Больно, конечно, не было. Даже обидно почти не было. Если всё правда обстояло так, как сказала Айрес, Ева заслужила наказания куда худшего.

Если б только её не наказывала та, от кого принимать кару за гибель Кейлуса было почти абсурдно.

— Вы сломали ему жизнь, когда он доверился вам, – едва шевеля неповоротливым языком, выговорила Ева. – Вы убили родную сестру. Вы покончили с родным братом. И после этого вы..

— Не тебе меня судить. Никому из вас. – Айрес поднялась на ноги одним стремительным гибким движением. – Я причинила Кейлу немало боли, но я имела на это право. – Правительница Керфи с высоты своего роста одарила прощальным взглядом пленницу на полу – с величием истинной королевы, с прямым и тонким станом, облитым кровавым шёлком. – Я – его семья. И только мне решать, как, кому и когда в моей семье умирать.

Тяжёлая дверь без окошка, по цвету неотличимая от стены, отворилась и закрылась сама собой. Почти бесшумно. Табурет Айрес милостиво оставила – круглый, трёхногий, изящный, дивно неуместно смотревшийся в грубой тёмной камере.

Когда к ней вернулась способность двигаться, Ева медленно села. Прислонилась спиной к стене.

Какое-то время сидела, не решаясь сделать то, что следовало сделать.

— Мэт..

Ответа не было так долго, что Ева уже не чаяла его услышать. И презирала себя за то, что в глубине души рада этому.

— Я уж думал, ты не осмелишься. – Она ожидала увидеть, как демон Чеширом проявляется в воздухе, но в ушах лишь шелестом прозвучало знакомое многоголосье. – Жаль, теперь не выйдет поболтать в любой момент, как в старые добрые времена.

— Почему? – спросила Ева, оттягивая неизбежное.

— Малыш разорвал договор. Отныне меня слышишь только ты. Только когда позовёшь. Иначе пробиться в твой разум будет трудновато.

Разорвал договор..

В какой-то степени это уже служило подтверждением того, что Еве хотелось – вернее, дико не хотелось – узнать.

— Тогда почему ты ещё здесь?

— Ты впустила меня. Я был частью тебя. Ты – якорь, который держит меня тут. И останешься таковым, пока существуешь.

Вот и мелкий шрифт, Ева. Ещё один.

— И ты знал, что так будет, когда мы заключали сделку?

— Просто умолчал о приятном дополнении. Учтёшь в следующий раз. Но, полагаю, ты звала меня не для того, чтобы заключить другой договор.. Хотя, учитывая обстоятельства, это было бы кстати.

Ева прикрыла глаза, словно надеясь в темноте спрятаться от того, что сейчас услышит.

— Айрес сказала правду?

— Чистейшую.

Тьма перед закрытыми веками сделалась абсолютной. Всепоглощающей, как чёрная дыра.

— Значит, целый особняк? Кейлус? Тим? Все слуги?

Слова выговорились ровно, льдистыми шариками упав в тишину.

— Ага. – Участливый вздох раскатился в её голове шуршанием мёртвой листвы. – К слову, милый дядюшка как раз шёл тебя освобождать, чтобы ты не думала о нём слишком плохо. Жаль, припозднился.

Разумеется. Разве мог Кейлус Тибель, спасавший красоту от мира, не спасти её от самого себя?

Ева открыла глаза. Сидя на голом холодном полу, уставилась на сложенные на коленях руки, принесшие смерть тем, кто должен был жить.