Север и юг

Вслушиваясь в его болтовню, Фогарта на мгновение почувствовала себя как дома – в те невообразимо далёкие времена, когда у неё ещё был дом, в который можно вернуться. Наверное, потому что Сэрим неуловимо чем-то напоминал Дёрана – может, яркой сединой в сочетании с мальчишечьим лицом или манерами. И на самого Алаойша походил немного – заботой, уверенностью и тем, что знал об окружающем мире куда больше девчонки-киморта, только открывающей для себя жизнь..

Хотя был, разумеется, совершенно другим.

— Ну, а тебя как на юг занесло? – спросил он, подперев щёку ладонью. – Небось, окончила ученичество и подалась путешествовать?

И тут словно плотину прорвало – Фогарта вывалила на него всё, что случилось после того, как Алаойш переступил порог морт.

Сэрим слушал внимательно, не перебивал. Лишь изредка он суживал глаза, и тогда отчего-то подавальщики в чайной начинали спотыкаться и путать заказы, а белая мозаика на стенах словно бы покрывалась настоящей изморозью. История об эпидемии в Дабуре, похоже, нисколько не удивила его, словно до него уже доходили сплетни; имя Абира-Шалима арх Астара явно вызвало брезгливое отвращение. А рассказ о лечении заставил-таки Сэрима изумлённо вздёрнуть брови и одобрительно закивать – то, как решилась проблема, явно ему понравилось..

Когда же речь зашла о том, как Фог одурманили и продали в рабство, на мгновение стало трудно дышать, словно вся морт, которая была в чайной, собралась вокруг них.

— Сказал бы я, что тебе повезло спастись, но не стану, – произнёс он рассеянно – и в то же время сосредоточенно, словно мысли его сконцентрировались на чём-то другом, не на разговоре и не на трапезе. – Алаойш Та-ци хорошо тебя научил, да и от случайных попутчиков ты взяла лучшее, что могла. Можешь гордиться собой, Фогарта Сой-рон. Как, говоришь, звали того презренного торгаша, который тебя выкупил?

— Халиль-Утар арх Ташир, – тут же ответила она. – Никогда не забуду ни его имя, ни лицо.

— И я, – сухо кивнул Сэрим. И посмотрел на неё в упор – страшными, почерневшими глазами, похожими на давешнюю бездонную пропасть в пустыне. – И что же ты будешь делать теперь?

Это Фог обдумала очень хорошо – времени ей хватило.

— Сперва попробую отыскать тех проданных кимортов, брата и сестру, – сказала она, отхлебнув из чаши. Голова уже немного кружилась, но то было честное, простое опьянение – никакого вредного дурмана. – Потом узнаю, кто вообще начал продавать кимортов и зачем. Есть у меня дурное предчувствие.. Не для украшения гарема же их покупают, право.

— И то верно, – согласился Сэрим со вздохом. И поднялся: – Смотрю, для тебя трёх чаш с вином многовато будет. Ступай-ка спать, ясноокая госпожа. А завтра попробуем с тобой поспрашивать на рынке. Говорят, там недавно интересных рабов привезли, вся округа судачит.. А сейчас отдохни.

— Мы? – сонно удивилась Фог, с трудом приподнимая потяжелевшую голову.

— Мы, – подтвердил он. И подмигнул: – Неужто я брошу подругу моего друга в беде? Ай, нехорошо обо мне думаешь, госпожа! Да и плату нужно отрабатывать.

«Какую плату?» – удивилась было Фогарта, но тут заметила в руке у него тот самый аметист, который с самого начала посулила за услуги переводчика.

Когда Сэрим умудрился стащить его из поясной сумки, она так и не поняла.

Спалось в гостевом доме хорошо.

Сперва Фог собралась было залезть в сундук, как делала в пустыне, и заснуть там, но затем отругала себя: осторожность – одно, а страх, порабощающий сознание, – совсем другое. В итоге ночь прошла спокойно. Никто не попытался войти в комнату ни с добрыми намерениями, ни со злыми; купол из морт, даривший прохладу днём, исправно очищал воздух от ароматов вездесущих южных курений; сундук бдительно щёлкал крышкой на всякий подозрительный звук снаружи. Перины казались упоительно мягкими, а шёлк простыней ласкал кожу, точно уговаривая подремать подольше.. Но с рассветом в дверь безжалостно заколотил кулаком Сэрим:

— Просыпайся, ясноокая госпожа! – крикнул он. – Наш гостеприимный хозяин уже приготовил завтрак. Лепёшки с мёдом и сыром – доводилось пробовать такое чудо?

Выпекались лепёшки в печи, а мёд был таким твёрдым, что его приходилось раскалывать на кусочки ножом и плавить, словно масло, на горячей сдобе. Вкус на контрасте с крупитчатым, плотным, солёным сыром и впрямь оказался чудным, но Фог понравилось.

За завтраком Сэрим рассуждал вслух:

— Отыскать человека, которого продали два года назад, не так-то просто. Тем более что не каждого раба выставляют на всеобщее обозрение. На особый товар – особый купец, слыхала такую поговорку? Так вот, ценных невольников зазря не пугают, показывают их лишь тем, кто может за них заплатить, а ради мастеров или, скажем, северных красавиц и вовсе устраивают закрытые торги. Исключение – это когда человека опозорить хотят, ославить на весь юг, вот тогда его и у столба день-деньской держат, и торги делают публичными. Год-другой назад так некий правитель свою провинившуюся жену продавал, а она возьми и помри от унижения.. Разговоров тогда было много. Но есть место, мимо которого ни одна сделка не проходит. А называется оно учётной палатой конклава, там налоги считают. И если какой торговец от уплаты уклоняется, то его в лучшем случае палками побьют, а в худшем и из оазиса выгнать могут в пустыню, а это простому человеку верная смерть.

Фог подложила себе ещё лепёшек, предчувствуя, что день будет долгий и трудный, а вечером есть вовсе не захочется.

— Значит, в той палате могут подсказать, кому продали одурманенных кимортов?

Сэрим ухмыльнулся – так, что стал похож на пустынного зверька эль-шариха, своими хитрыми уловками причиняющего немало беспокойства купцам.

— Так-то прямо не скажут, но я знаю, кому можно на ушко пару слов шепнуть, чтоб мне по совести ответили. А там уже два пути: либо записи о продаже в палате есть, и тогда останется только их раздобыть.. Либо записей нет, а это значит, что торговец налогов не уплатил, и тогда уже конклав за ним на охоту выйдет. Нам и то и то на руку.

По дороге к рынку Сэрим коротко рассказал о здешних нравах и обычаях: как следует смотреть, как говорить, перед кем голову склонить можно, а перед кем – ни за что нельзя. Общались в Кашиме в основном на торговом наречии, но если кто хотел сбить цену, то переходил местные говоры: для чужака любой товар был дороже, а земляку, пусть и притворному, купцы частенько готовы были сделать скидку.